– Чего не подпеваешь, соседка? – повернулся к Никитичне Витя Амбал, когда пропели «Живет моя отрада» и потянулись к рюмкам со стопками. – Все ж поют, у нас заведено так. Вон даже глухонемые мычат что-то.

– Слуха нет. И голоса. Перед людьми неловко. Но я спою еще. Потом как-нибудь точно спою.

– Ладно. На нет и спроса нет.

Разошлись за полночь. А наутро следующего дня, воскресенья, не вышла из второй левой Евдокия Ниловна.

Керзону в этот день предстояло переезжать к Никитичне. Предыдущую неделю он провел у Нинки, где, как обычно, наслушался очередной порции анекдотов про попугаев. «Ты сверху, и я сверху», когда Нинку ночью пользовал Зубакин. «Пингвин, еб твою мать», когда его менял на следующую ночь Коля Матрос. И «Подарил Брежнев Фурцевой попугая, впердолил ей, а попугай и говорит…», когда наступала очередь Васечки.

Нинка вынесла клетку с Керзоном в коридор аккурат когда Витя Амбал с разбега высадил ногой входную дверь во вторую левую и ввалился вовнутрь. Минуту спустя Витя с Фимой и Васечкой, марая ладони в рвоте и экскрементах, вынесли из комнаты Евдокию Ниловну на руках.

– Скорую, быстрее, скорую! – причитала Фира. – Ну звоните же кто-нибудь!

Телефонный аппарат был в коммуналке один и висел на коридорной стене между третьей правой и четвертой. Веня Топор метнулся, сорвал трубку, татуированными пальцами набрал 03.

– Колокольная, восемнадцать! – сипел в трубку Веня. – Быстро! Шевелитесь, лепилы гребаные! Матушка помирает, век воли не видать!

Евдокию Ниловну было не узнать. Лицо у нее посинело, дыхание с хрипом прорывалось сквозь судорожно сжатые дряблые старушечьи губы. Потеки рвоты заливали ветхую, задравшуюся до пупа ночнушку. Фекалии растеклись по тощим венозным ногам.

– В Мечникова везите, в Мечникова! – суетилась Фира, пока санитары вывозили Евдокию Ниловну на каталке. – Я с вами, я там работаю! В Мечникова, я сказала, к Рувиму Ароновичу!

Ночевать она не пришла, а появилась лишь наутро понедельника, изможденная, зареванная.

– Отмучилась, – сказала с порога высыпавшим в коридор соседям. – Рувим Аронович приехал, сам. Оперировал весь день и ночью. Не смог, не спас.

В среду Евдокию Ниловну отпели в Тихвинской церкви на Лиговке и отвезли на Волковское. На восточный участок, где вот уже два с лишним века хоронили православных священников. Рядом с отцом Елизарием закопали.

На девятый день на кухне собрались помянуть, как в январе бабу Нюру.

– Зачастила что-то к нам костлявая, – хмуро сказал, опрокинув стопку, Веня Топор. – Год, считай, только начался, а дважды уже погостила.