Начиналось празднество с тоста, который традиционно произносил Михаил Иосифович. Тост был идейно выдержанным, потому что, затаившись где-то в вентиляционной отдушине, за празднующими неустанно бдел товарищ майор. К еде, пока не выпивали по первой, не прикасались, зато потом наваливались на совесть. Водка была трех сортов: «3,62», «4,12» и «5,25», названия на этикетках игнорировались – разницу между «Московской», «Русской», «Столичной» и «Пшеничной» мало кто понимал.

Выпив по третьей, пели. Много, душевно и благостно. «Ой, цветет калина» и «Ромашки спрятались». «Одинокая гармонь» и «Подмосковные вечера». «Гори, гори моя звезда» и «Звездочка моя ясная». В перерывах между песнями тянулись друг к другу обняться, поклясться в дружбе, в уважении, в приязни. К десерту травили анекдоты, с каждым новым тостом все острее, вольготнее и положив на товарища майора то, что кладут.

Дружно жили в коммуналке на Колокольной, хорошо жили, правильно.

Двадцать третье февраля собрались отмечать как обычно. Но как обычно не получилось, потому что накануне, корчась в судорогах на коридорном линолеуме, исходя кровавой пеной из пасти и тонко, жалобно мяукая, околел Мордехай. Ни с того ни с сего околел, скоропостижно, за полчаса. Был кот всеобщим любимцем, ко всем ластился, терся об ноги и облизывал пальцы. Он продолжал быть любимцем, даже когда стал гадить и мочиться не в лоток, как поступал всю свою недолгую кошачью жизнь, а исключительно под дверь первой правой, где теперь обитала новая жиличка. На саму Никитичну кот шипел, скалился и однажды рискнул даже поцарапать, хотя ни разу до этого ни на кого когти не распускал.

Мордехай чуял, Керзон знал это. Чуял не хуже него самого, а может быть, даже острее, и пытался предупредить. Предостеречь как умел. Не сумел.

Мордехая зарыли во дворе. Крест ставить не стали, поскольку неизвестно было, русский он кот или все же еврейский. Когда расселись за стол, Коля Матрос осадил собравшегося уже выдать идейный тост Михаила Иосифовича.

– Котейку жалко, – сказал Коля и утер рукавом глаза. – За Мордехайчика, значит, чтоб земля, нахуй блядь, пухом.

Дрогнула, затем заплакала Фира. Заревели Соня с Броней. Зашмыгали носами остальные. Все, кроме Никитичны. Сидела она между Евдокией Ниловной и Витей Амбалом, стопку исправно махнула, закусила яичком, фаршированным красной икрой. И смолчала, даже бровью не повела. Так и промолчала все празднество, лишь заливала и запихивала в рот как не в себя.

Ни в чем особо предосудительном замечена Никитична не была. С соседями здоровалась, ни с кем не лаялась, не сводила сплетни, воду за собой в унитазе исправно сливала. Только вот ходили к ней всякие. Не на посиделки ходили и не по части присунуть, а с иной целью. У некоторых пришлых были с собой чемоданы или тюки. Скромно, бочком пробравшись через прихожую, их заносили в первую правую. Иные приходили порожняком, а поклажу, которой в первой правой обзаводились, уносили с собой. Третьи проделывали и то, и это. Тихо проделывали, без хамства или, упаси боже, хипеша. Как приличные, порядочные люди, зато часто, чуть ли не каждый день.