Поц означало «хуй». Заучивать это слово Керзон отказался. Возможно, потому, что ему с лихвой хватало и русского мата, на котором изъяснялся следующий по часовой, здоровенный и чернявый Коля Матрос. Правда, матросом он последний раз был лет двадцать назад, пока еще не бросил якорь в гастрономе на Васильевском, грузчиком. У Коли, по его словам, была душа-тельняшка блядь нахуй нараспашку, а пил он все, что под киль подворачивалось, включая тройной одеколон.

– Ебнем, Керзуха? – неизменно предлагал душа-тельняшка Коля, когда Керзон откочевывал от Буберманов к нему.

Ответная фраза шлифовалась годами, пока не приобрела окончательное звучание:

– Я в завязке нахер-р-р.

– Хуево, – сочувствовал Матрос и выпивал один.

В шестой левой жил Витя Амбал. Он был спортсмен и поперек себя шире. Тягал штангу. Не курил. Не пил. Не матерился. Не водил баб. День напролет крутил Высоцкого.

«А я так долго шел до пьедестала, что вмятины в помосте протоптал… – хрипел из дышащего на ладан бобинного магнитофона Владимир Семенович. – Удар, удар, еще удар, опять удар и вот: Борис Буткеев, Краснодар, готовит апперкот».

В честь прибытия пернатого гостя спортивный репертуар менялся на сказочный: «Послушайте, все, ого-го, эге-гей, меня, попугая, пирата морей!»

Умей Керзон плакать, он мог бы и прослезиться.

– Штанга, пер-р-регр-р-руженная штанга, – выщелкивал из себя Керзон заученную под Высоцкого фразу.

Витя Амбал от признательности таял. Владимир Семенович исполнял «Песню попугая-пирата» на бис. «Турецкий паша нож сломал пополам, когда я сказал ему: „Паша, салам!“ И просто кондрашка хватила пашу, когда он узнал, что еще я пишу. Танцую, пою и пляшу».

В седьмой левой бедовал еще один Буберман – тщедушный, тихий и болезненный Михаил Иосифович. Фиме он приходится дальней родней, то ли троюродным дядькой, то ли другой какой седьмой водой на киселе. Был Михаил Иосифович человеком ученым и преподавал на кафедре марксизма-ленинизма в Университете. Его почему-то остальные жильцы недолюбливали, включая родственника Фиму. Керзон же марксисту-ленинисту, напротив, благоволил.

– Пр-р-ризр-р-рак бр-р-родит по Евр-р-ропе, – напоминал Михаилу Иосифовичу Керзон.

– Я вас умоляю… – в ответ бормотал человек ученый. – Отбродился уже, будь он неладен.

Призрак обитал в шестой правой, хотя о нем, кроме Керзона, никто не знал, даже покойная баба Нюра. Обретался призрак в стене и охранял клад, о котором тоже знал лишь Керзон. Клад в стену успел замуровать нэпман Кондратий Ильич за день до того, как к нему пришли пролы. Шлепнули пролы Кондратия Ильича прямо на месте, не вместившееся в шкатулку с кладом золотишко изъяли и были таковы.