– Большое гор-р-ре, господа, – сказал Керзон, когда бабы Нюры не стало. – Гор-р-ре.

Сам Керзон помирать пока не собирался, потому что был попугаем породы амазон, а значит, мог протянуть еще лет эдак полста. А знал он покойницу потому, что его вместе с черепахой по имени Чемберлен Анюте на пятнадцатый день рождения подарили. Оба подарка символизировали долголетие, но Чемберлену долголетия не досталось, потому что в 1942-м из него сварили черепаховый суп. Керзон, несмотря на сомнительную съедобность, на очереди в суп стоял следующим, но его Анне Петровне удалось отстоять.

Единоличной собственностью бабы Нюры Керзон быть перестал в середине семидесятых, когда та обезножела и пересела из старинного, вычурного, жутко обшарпанного кресла в новехонькое инвалидное. Когда это случилось, Керзон стал принадлежать обитателям всех тринадцати коммунальных каморок. По очереди. Каждую комнатенку клетка с Керзоном украшала ровно неделю, а по воскресеньям откочевывала в следующую на манер переходящего красного знамени. Таким образом, в каждой коммунальной ячейке попугай гостил четыре семидневки в году.

Был Керзон говорящим, но не болтуном из анекдотов про попугаев, извергающих из себя всякую ересь. Напротив, был Керзон, можно сказать, молчуном. Правда, фразы «Здр-р-равствуйте, судар-р-рь», «Добр-р-рой ночи, судар-р-рыня» и «Как поживаете, господа?» он заучил, еще когда был юн и памятлив, а потому проговаривал их частенько, обращаясь к любому и каждому. С годами, однако, память стала слабеть, новые фразы умещались в нее с трудом и адресовались обитателям коммуналки в индивидуальном порядке – каждому своя. Отбывая из очередной комнатенки в следующую, Керзон индивидуальные фразы тотчас забывал и выуживал на их место из задворок памяти те, что позабыл прежде. Возможно, конечно, мыслительный процесс протекал в голове Керзона и как-то иначе, но в точности этого не знал никто, потому что никаких орнитологов в коммуналке на Колокольной отродясь не водилось.

Комнаты жильцов номеров не имели, но делились на левые и правые сообразно расположению входной двери в стене общего коридора. В первой левой проживал долговязый, плешивый и вечно небритый журналист-неудачник Васечка. Он строчил передовицы для периодики средней руки и патриотические стихи для любой газетенки, что не побрезгует их напечатать. Сам Васечка стихи брезговал даже сочинять, но делать это ему приходилось, чтобы не околеть с голодухи. Для вдохновения на стене у Васечки висел десяток портретов в рамках. Все вместе они назывались «политбюро» и «мудаки».