Из синагоги Фима принес мацу. С Кузнечного рынка – судака и карпа. Судака Фира залила, карпа зафаршировала. Поставила в духовку цимес, а на огонь – куриный суп с клецками. Первый седер встречали всей семьей, как делали каждый год, несмотря на неверие. Михаил Иосифович, дальнюю родню недолюбливающий и пользующийся взаимностью, на первый седер, как и подобает, садился за общий стол.

В воскресенье Керзон перекочевал от Вити к глухонемым, потому что Михаила Иосифовича вместе со всей родней в пятницу увезли в больницу Мечникова на скорой.

Керзон не знал, что Фима, Соня, Броня и Аркаша в муках ушли на небеса, а за жизни остальных вот уже третью ночь без сна бьется Рувим Аронович. Не знал, что отравление жидкостью Клеричи в большинстве случаев фатально. И что следователь УГРО уже привлек судмедэкспертов, нашедших эту жидкость в остатках заливного судака и фаршированного карпа. Что рыботорговца с Кузнечного рынка закрыли в камеру. И, наконец, не знал, кто будет следующим. Но то, что смерть намерена забрать всех, знал наверняка. Их теперь осталось так мало.

В полночь с воскресенья на понедельник, едва глухонемые захрапели, Керзон, ломая когти о металл, разжал прутья клетки и протиснулся наружу. Три часа кряду он беспрерывно долбил клювом кирпичную кладку в том месте, где она тончала, потому что в стенной нише хоронился клад. К трем ночи от клюва остался рваный, зазубренный, исходящий кровью обломок, но Керзон продолжал долбить. В четверть четвертого он пробил ход к призраку Кондратия Ильича.

– Пр-р-ролка, – из последних сил давил из себя почерпнутые из репертуара Михаила Иосифовича слова свалившийся на пол, истекающий последней кровью Керзон. – Пр-р-ролка. Пер-р-рвая пр-р-равая. Кр-р-расный тер-р-рор-р-р. Пр-р-ролка…

Кондратий Ильич в ответ не сказал ничего. Его призрак, грязно-белесый, подрагивающий, с пустыми провалами глазниц на оскаленном черепе, просочился сквозь входную дверь и выплыл в коридор. Вернулся ли Кондратий Ильич или исчез бесследно, Керзон уже не увидел.

Наутро понедельника следователь УГРО отправил на Колокольную оперов. Те вынесли из первой правой обмочившуюся и обгадившуюся тетку со следами удушения на жирной шее и синюшном лице. Получасом позже подкатил катафалк, и тетку повезли в морг.

Керзона похоронили во дворе рядом с Мордехаем. На могилу Веня Топор врыл крест, потому что на этот раз сомнений в принадлежности покойного к христианству ни у кого не возникло.

А еще в пятой правой за обвалившейся кладкой супружеская пара глухонемых нашла шкатулку, доверху набитую золотыми червонцами дореволюционной чеканки. Сдавать клад государству глухонемые не стали, а раздербанили его на всех. На всех, кто остался.