И вот он здесь. Карманы пустые. Только редкая монета с собой. Про карманы ему тоже Бурый сказал. Сказал так: «Что в карманах, то их. А им может не понравиться, что в карманах. Поэтому ты там цинкуй за содержимым. И за базаром тоже».

Шум и про карманы поверил. Всегда так было в его мире. «Чё в карманах? А если найду?» Голоса юности. У него даже был такой трек на первом альбоме.

Надо идти, а то уже ноги ледяные. Сколько можно стоять и ссаться с этих непоняток? Он потянул за хлипкую дверь.

Вниз вели загаженные ступени, усыпанные плевками и окурками, шибало сладким и аммиаком, и еще тем особым подвальным духом – ржавой водой, старыми батареями, канальей.

Он спустился. Слабый электрический свет принял его и окрасил все вокруг в грязно-желтый. Шум, пригнувшись, прошел по вонючему коридору. Трубы по стенам – как вздувшиеся вены. На полу, на картонках лежали полуголые тела – кто-то шептал, кто-то стучал зубами, стонал, вскрикивал. Ворох звуков превращался в навязчивый речитатив, и Шум уже был готов подхватить его, вступить.

Он всегда ловил ритмы и смыслы – вот такие, сотканные из воздуха, – пропускал слова через мясорубку себя, своегоэго и выдавал треки. Треки уходили в мир и возвращались баблом, ништяками, лакшери лайфом. Оплата наличными, сучки…

Комната была забита колбами кальянов. Дым висел по стенам. В этом дыму кружили тени.

– Эй! – позвали его.

Цыганенок, совсем еще пацанчик. В белой распахнутой рубахе. Волосы налипли на лоб. У ног сидит питбуль – строгач ощерился шипами. Пес зевнул и раззявил розовую пасть.

– Мне сказали монету взять. В оплату. – Шум полез в карман за монетой. Пусто. Он сглотнул. Как потерял?

– Так взяли уже. Ты чё хотел-то? – Цыга неприятно коверкал слова. Говорил «щё». Щёхател.

– Вернуть дочь, – сказал Шум.

Питбуль внимательно глянул на Шума исподлобья и вдруг завалился на пол – брюхо набок, под розоватой кожей что-то ползает.

– Посмотри его, – сказал куда-то в сторону цыга и утонул в дыму.

Рядом с Шумом нарисовался старик, сморщенный и желтый, как урюк. Он протянул руку, и скрюченные пальцы со всхлипом вошли прямо в тело Шума, сквозь одежду, без крови и боли. Шум отпрянул было, но что-то удержало на месте, как если бы старик схватил его за ребра.

Так продолжалось целую вечность. Пальцы слегка царапали, щупали, перебирали его, как четки.

– Хороший. – Старик наконец разлепил рот. Беззубый, мокрый и розовый, как брюхо цыганского питбуля.

– Ты музыкант? – прогундосил цыга.

– Поэт, – сказал Шум.

– Отдашь это?

Шум огляделся по сторонам – что отдать? Талант? Рифмы? Чувства? Так бери, мне на хуй не надо. Такого добра у каждого из нас, вылезших из подъездов многоэтажек, с горкой. Ёпта, забирай. Еще вырастет.