Женщина снова широко шагнула, снова треск расходящихся швов – и вот она уже вошла в круг света от лампы, и Шум увидел, что это не волосы у нее так всклокочены, как у задрипанного панка, а ручки, маленькие младенческие ручки растут прямо из ее головы – машут, шевелятся, сжимают свои маленькие кулачки, грозят крохотными пальчиками.

Шум взял Дану за руку и рванул по коридору.

– Ко-ко-ко-ко-ко! – побежало следом.

– Папочка, я знала, что ты придешь! Я верила! Я знала!

Они остановились, и он обнял дочь, прижал этот теплый комочек счастья к себе. Из глаз брызнули слезы, вымывая визг автомобильных шин, хруст сминаемого металла, расплывающийся запах бензина и глупый запоздавший крик «Нет!».

Он так много хотел сказать дочери, объяснить. Но не мог, пропасть внутри него медленно затягивалась, и слова, такие нужные именно сейчас, тыкались на дне, что слепые котята.

– Закрой глаза. И ничего не бойся, – только и сказал Шум.

Глотка забулькала, сожрала все звуки, но Дана поняла, послушно закрыла глаза. Они стартанули по кафельному коридору, как бешеные олимпийские бегуны, подгоняемые взрывающим «КО-КО-КО!..».

Шлеп.

Шлеп.

Из решетки появился первый язычок. Любопытствуя, повертелся по сторонам. Следом потянулись другие. Один, длиннющий и синеватый, ловко обернулся вокруг Даниной щиколотки. Шум пнул его. Язычок спрятался, сорвав перед этим с ноги девочки носочек и сандалик. Вместо него из грязной щели высунулось еще с десяток.

Шум подхватил Дану на руки и огромными прыжками понесся вперед. Пятки жгло каленым железом…

Они ворвались в портновскую мастерскую, и там обессиленный Шум поставил Дану и посмотрел на свои ноги: штаны изодраны до колен, висят мокрой бахромой, кожа – сплошное месиво из волдырей и порезов.

– Зачем пришел? – медленно обернулась Швея. Лоскутная кожа на ее черепе пришла в движение, и нити, закрывающие лицо, вдруг лопнули с громким звоном. Внутри провалившегося черепа переливалось что-то вязкое, зыбкое.

Швея взмахнула иглой, и плечо Шума пронзила острая боль. Следом игла прошла через бицепс. Раз, второй. И только сейчас Шум заметил тонкую нить, связывающую его и Швею.

– Папа? Что там? – Послушная Дана так и не открыла глаза.

Шум хотел ответить, но смог лишь зашипеть: шш-тыыы-ш-сссс. Слова не лезли – тыкались в стенки гортани, прихваченные нитью, метались там, внутри, в черной окровавленной дыре, что осталась после цыганской оплаты.

– Папа?

Шум кричал от боли и отчаянья, но слышалось только сипение.

– Тише-тише! Кот на крыше! – Игла порхала. Швея делала стежок за стежком.

Нить обвилась вокруг предплечья. Шум дернул рукой – брызнула кровь. Швея разматывала катушку.