Степка изо всех сил щипал, мял, «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы», растирал Баранью кожу, то и дело поглядывая на татуировку. Он даже придумал ей имя – Анна-Мария – и порой представлял, как они вместе катаются на велосипеде в сосновом бору и встречают зорьку на карьере.

Когда играть в новой машине надоело, Степка пошел на огород, сорвал подсолнух и уселся на заборе. На улицу вышел Шурка, сын дяди Толи и тети Вали. Он забрался к Степке на забор, и они вместе дощелкали семечки, крупные и сладкие, а потом спрыгнули на землю, чтобы давить жуков-пожарников.

– Знаешь, куда казахстанцы делись? – спросил Шурка.

– Куда?

– В космос. Их инопланетяне украли для экспериментов.

Шурка раздавил камешком двух слипшихся друг с другом жуков.

– А ты откуда знаешь?

– Оттуда.

Степка слышал уже несколько версий произошедшего в Казахстане – не только от Ирки с ее сеновалом, но и из телевизора. Говорили, что это могло быть неудачным экспериментом с секретным оружием, инопланетным вторжением, природной аномалией или началом Третьей мировой войны, только пока непонятно кем начатой. Баба Лиза – не чужая, а родная бабушка Степки – сказала, что Казахстан исчез в наказание за людские грехи. Неслучайно накануне бабуля потеряла нательный крестик: она его искала во всех комнатах, и в огороде, и в компосте, и в сарае, но крестик пропал бесследно, как и многомиллионная страна.

Степка верил во все версии по чуть-чуть, даже в Шуркин космос, но у него была возможность проверить только одну из них – с сеновалом. Что, если Ирка права? Что, если баба Лиза тоже права? Что, если Степка, струсив и сбежав тогда с сеновала, совершил грех, а сейчас у него есть шанс этот грех искупить и все исправить? Он ведь тогда не просто сбежал, он сначала дождался, пока Ирка снимет трусики и покажет ему то запретное, что нельзя показывать, – и только потом сбежал. Не показал, но посмотрел, а лучше бы он никогда не смотрел и не грешил, и лучше бы Казахстан никогда не исчезал.

Чем быстрее приближался вечер, тем тоскливее становилось у Степки на душе.

– Степа-а-а! – позвала тетя Катя.

Она стояла на веранде, приложив руку козырьком ко лбу. Солнце светило ей в глаза. Степку и тетю разделял огород с помидорами, огурцами, кабачками, горохом. Над грядками порхали капустницы.

– Чего? – отозвался Степка.

– Съезди к Сироткиным, у баб Маши спину прихватило.

Баба Маша была не его бабушкой, а чужой, и жила она не на улице 60-летия Октября.

– Чё, поедешь? – спросил Шурка.

– Ну да.

– Сиськи ей будешь мять?

Шурка захихикал, а Степка молча пошел к велосипеду. К таким подколам он уже привык и не обижался. Два или три года назад – тоже летом, когда родители отправили его в деревню, – тетя пришла с работы уставшей. Болели шея и голова. Степка крутился рядом, и тетя попросила его сделать массаж, подсказала, куда и как нажимать. Вот тут, повыше, повыше, вот, да, отлично, а теперь посильнее, ой не так сильно, вот-вот, да. После Степкиного массажа тете полегчало, и она стала платить ему три рубля за ежевечерние сеансы. Потом Степка сделал массаж дяде, бабушке и дедушке – своим, а не чужим, – и каждый из них остался доволен. У дяди перестало болеть вывихнутое еще в юности плечо, у бабушки нормализовалось давление, а дед стал крепче спать по ночам. Наступил черед соседей, а вскоре вся деревня прослышала о целебном массаже Степки.