— Значит, это и был тот парень из твоей деревни, я угадал?
Я поднимаю на него взгляд и вижу в его глазах мягкое любопытство.
— Да. Я думала, что почувствую… — я запинаюсь, пытаясь подобрать слова, чтобы описать эту звенящую пустоту внутри.
— Облегчение?
Я переминаюсь с ноги на ногу, глядя на темную плитку пола:
— Да. Хоть что-то, кроме того, что я чувствую сейчас. — Мои пальцы комкают ткань плаща в районе сердца.
Рейн разглядывает меня из-под темных ресниц:
— Артур прав. Мы уже не те, кем были до появления Теней. Так что нет ничего удивительного в том, что ты больше не чувствуешь прежнего. Я сам только-только слился со своей, но уже ощущаю себя таким… другим. — Он осторожно касается лба, слегка поморщившись от прикосновения собственных пальцев к коже.
— Это больно? — деликатно спрашиваю я.
Рейн изменился. Тень внутри него яростна — он сам говорил об этом тогда, на лестнице в Баркове.
Его глаза встречаются с моими, и он медленно кивает:
— Да. Чертовски больно, малышка.
Сердце у меня ухает вниз, а внутренности сжимаются:
— Что именно ты чувствуешь?
Я ласково провожу ладонью по его руке, но он позволяет этому прикосновению продлиться лишь мгновение, после чего отстраняется — как делал всегда, с такой неохотой принимая любые проявления нежности.
— Как будто я прочитал все существующие романы о каждом человеке, которого встречаю. Как будто я проживал каждую смерть и каждое начало снова и снова — с мелкими различиями, но в конечном счете это одна и та же история. — Его взгляд перескакивает на меня и застывает, когда мои губы от недоумения вытягиваются в тоскливую линию. — Я видел, как ты умираешь, уже столько раз. В реальном мире прошло всего несколько часов, но в моей голове меня не было слишком долго. Всё начинает путаться. — Он прижимает ладони к голове и смотрит куда-то вдаль, словно прямо сейчас, пока мы разговариваем, перед ним встает очередное видение.
Я хочу помочь. Больше всего на свете я хочу, чтобы для него это прекратилось.
Амсер слышит мою мольбу и отзывается: «Ему не помочь. Судьба всегда была спутанной и меланхоличной, она способна удерживать фокус лишь на финале каждой истории, напрочь упуская её середину».
— Мне жаль, — роняю я. Вряд ли здесь можно сказать что-то еще.
— Все нормально. Это лучше, чем думать о собственной судьбе, наверное, — он горько усмехается, после чего выпрямляет спину и пытается выдать свою самую лучшую ухмылку, пусть она и выходит надломленной. — Но я буду оставаться рядом с тобой до самого конца. — Под конец его голос все-таки дает трещину. Прежде чем я успеваю хоть что-то сказать или утешить его, он поднимается и прижимает губы к моему лбу. Он выходит из гостиной, поднимаясь по лестнице.