Меня разбудили, когда небо начало сереть. Я как раз собирался во сне поцеловать жену Серафину, у которой почему-то было тело любовницы Марии. Наверное, типичный сон для типичной французской, «треугольной» семьи. У скандинавов «треугольник» кверху основанием, на углах которого находятся по мужчине. Видимо, в холодном климате так устойчивее. У русских вообще без основания, разомкнутая фигура, вытягивающаяся в линию, чтобы потом разорваться на две части, причем располовиненным может быть как мужчина, так и женщина. У китайцев и северокорейцев — четырехугольник с коммунистической партией в самом тупом углу. У латиноамериканцев — многоугольник, постоянно меняющий конфигурацию. У папуасов подобный многоугольник превращается в круг, символизируя одновременно начало и конец развития семейных отношений.
Разбившись на группы, бойцы уходят в сторону деревни. Говорят шепотом, словно враг рядом, тихо смеются. Бой предполагается легкий. Какая-никакая добыча перепадет. Да и всё веселей, чем нести караульную службу в крепости.
Тома подает мне флягу с вином. Оно холодное, ломит зубы, словно вода из родника. Глотнуть перед боем стало для меня традицией. Не для храбрости. Вино легкое, вставляет слабо. Это не водки принять и озвереть. Просто наработанный ритуал скрашивает ожидание. Дав бойцам фору минут двадцать, сажусь на коня и шагом направляюсь к деревне. За мной скачет небольшая свита. Проезжаем мимо артиллеристов и обозников, которые запрягают в телеги лошадей, а в арбы — волов. Они торопятся, надеясь на добычу, хотя убитых к их приезду уже оберут, а крестьян я запретил грабить. Это подданные моего тестя или его вассалов.
На выезде из леса к полям и виноградникам, окружающим деревню, стоит отряд под командованием Дютра де Шарне. Бойцы переминаются с ноги на ногу, согреваясь. Может, действительно, замерзли, потому что утро прохладное, а может, мандраж бьет перед боем.
— Начнем? — спрашиваю Дютра де Шарне.
— Пожалуй, пора, — говорит он. — Крестьяне уже проснулись.
— Труби, — приказываю я новому горнисту — юноше лет шестнадцати, довольно хилому, но с отменным музыкальным слухом и исполнительским мастерством.
Тихое сонное утро как бы разбивает вдребезги звонкая громкая бодрая мелодия. Деревня сразу наполняется криками и звоном оружия. Я вижу, как между домами бегают люди. Кажется, что их слишком много.
— Поехали, — говорю я Дютру де Шарне.
Мы трусцой въезжаем в деревню. Приземистые темные деревянные дома с соломенными стрехами напоминают русскую деревню моего детства. Только вот собаки не лают и домашней птицы нет во дворах и на улице. Прибитая росой пыль на дороге глушит стук копыт. На этом краю деревни бой уже закончился. Бойцы выносят из домов оружие и узлы с окровавленным тряпьем. В одном доме истошно воет баба. То ли успела влюбиться в кого-то из бригантов, то ли ее мужа или сына прибили по ошибке. В дальнем конце деревни еще слышится звон оружия и крики, но, когда мы туда добираемся, становится тихо.