Я оступал. Мне хотелось сложиться пополам. Только чудовищное усилие над собой не позволило мне так поступить.

В ринге в такой ситуации я непременно опустился бы на одно колено, чтобы дать организму возможность хоть чуть-чуть прийти в себя.

Но здесь это было смертельно.

Он смеялся, видя мои мучения. Самодовольный ублюдок. Наверное, отличник боевой и политической подготовки.

Обычно это у них — высокомерие начинает переть через край при первых признаках успеха.

Младший лейтенант был доволен своим ударом и не торопился меня добивать.

А зря. С каждым шагом назад мне становилось легче.

Я выставил вперёд открытую левую ладонь, пытаясь таким образом не подпускать противника ближе.

Наконец, Мальков, попеременно опуская то левое, то правое плечо, двинулся вразвалку в мою сторону. На счёт три он нанесёт боковой.

Зря ты меня не добил, уродец. Теперь твоя очередь огребать. Сайд-степ, два прямых ему в профиль. Первый в ухо, второй в нос. А вот третий — по-американски, туда же, в солнышко.

Оказывается, у Малькова нет такой железной воли, как у меня. Первый удар в ухо оглушает и отбрасывает его голову в противоположную сторону.

Второй разбивает нос в кровь. Третий складывает его пополам, как раскладушку. Он падает на колени и пытается глотать воздух.

Но спазм сдавил ему лёгкие, он может только пытаться всасывать кислород со звуком «ы-ы-ы-ы-ы» на вздохе.

Я мщу специально. Знаю, что сейчас все сбегутся. Мне нужно, чтобы он выглядел избитым.

Мол, смотри, Комиссаров, у Каменева тоже есть порох в пороховницах. Твой отличник вон кровью заливается.

Мне рано радоваться. Всё-таки передо мной самбист, они умеют в партере бороться.

Мальков бросается с колен в мои ноги, пытаясь обхватить их.

Но я тоже не лыком шит. Снова отскакиваю в сторону и встречаю его острым коленом в скулу.

Он заваливается набок, но всё ещё не в нокауте. Голова у младшего лейтенанта крепкая, как шар в кегельбане.

Будто он советский десантник, а не сотрудник госбезопасности.

Теперь ему не до дешёвых ухмылок. Он встаёт на четвереньки и пытается лезть за пузо за табельным.

Пинком опрокидываю его на грунт на бок, замахиваюсь, чтобы вырубить, и тут же слышу голос Комиссарова:

— Стоять, Каменев! Ещё на сантиметр двинешься — прострелю башку.

Раздаётся щелчок. На этот раз никто не шутит. Это не зажигалка. Это пистолет. Мельком бросаю взгляд на тень, отбрасываемую соснами за забором.

— Я сказал стоять! Далеко ли ты с простреленной головушкой добежишь? Я тебе не раздумывая прикончу, только дай мне повод. Руки вверх!

Стою. Пожалуй, такого шанса стрелять в себя я ему не дам.