Под самый конец процесса, уже выдавливая из себя раба по капле и стряхивая эти рабские остатки в фаянсовый сосуд санузла, я ощутил новую невыносимую муку. Жесточайшую и неумолимую жажду. Язык стал сухим и шершавым, как ржавый слесарный рашпиль. Неимоверным усилием воли заставив себя помыть руки в ванной, и, стараясь не сотрясать быстрыми шагами свой мыслительный орган, я поспешил на кухню. Со стороны которой раздавались чьи-то негромкие, но женские голоса.

Я не стал тратить время на рекогносцировку и, не оглядываясь по сторонам, сразу же схватил с плиты чайник. Который, к превеликой моей радости, оказался достаточно прохладным. Озираться вокруг я начал сразу же после нескольких жадных глотков. Так и не выпуская изо рта носика спасительной эмалированной посудины.

Кроме стоявшей у окна Лизаветы, заметил, что за кухонным столом, с отблесками заботливой суровости на привлекательном лице, примостилась Лидия Андреевна Зуева.

— Ты чего пришла? — наконец оторвавшись от чайника, невнятно поинтересовался я, — Случилось чего? — вежливо, чтобы не выйти за рамки этикета, но забыв поздороваться, спросил я Лиду.

Начальница расширенными зрачками ошеломлённо смотрела на меня и упрямо молчала. Видимо, не желая поддерживать светскую беседу, пока я не надену штаны. Нафига тогда припёрлась?! Впрочем, вполне возможно, что её некоторым образом фраппировал исторгаемый из недр моего организма горячий выхлоп водочного перегара. Который я и сам ощущал вполне отчетливо и не без содрогания.

— Чего молчишь? Пренебрегаешь, что ли?! — с легкостью прищурившись опухшими веками, чужим хриплым голосом попрекнул я Зуеву, — Ну-ну! — избегая резкости в движениях, я развернулся и бережно понёс себя назад к спасительному дивану, манящему своей мягкой, горизонтальной поверхностью.

— Я знаю, где ты вчера пьянствовал! — со злостью в голосе прокричала мне в спину строгая начальница, — Сволочь ты, Корнеев!

— Я сволочь, а ты дура, — машинально бормоча себе под нос, упрямо удалялся я по нескончаемому коридору, — Придётся нам в таком случае злостно ослушаться заповеди всевышнего и больше с тобой никогда не плодиться! И даже не размножаться…

Я облегченно повалился на диван и, распрямляясь, вытянулся во весь свой комсомольский рост. Потихоньку приходя в себя и ощущая, как, окропившись из чайника влагой, оживают отравленные этанолом разум, и тугая лейтенантская плоть. Как ни крути, а по всему выходит, что намного больше бутылки я вчера употребил, И это еще с учетом того, что далеко не всё употреблённое я уверенно помню. Данное обстоятельство отметилось в голове, не то что бы без гордости, а даже без малой толики симпатии к себе почти алкоголику. Это ж надо было так над собой надругаться! Одно лишь было мне оправданием. Улучшение жилищных условий друга. Если, конечно, затеянная мной авантюра выгорит. Н-да…