— Дай свою папку! — не оборачиваясь, попросил я Стаса.
— Пиши новую заяву о грабеже и о нанесении тебе телесных повреждений! — положил я чистый лист на стасовскую папку и протянув Фесенко авторучку. — на своих корешей пиши! И пиши всё, как было на самом деле! С указанием всех имён и фамилий! И не бзди, бумаге этой хода не будет. Если, конечно, ты себя будешь прилично вести.
Мерзавец Фесенко размышлял недолго. Да и о чем там было размышлять, если других ходов у него не было. Кроме одного.
Глядя на выходящие из-под пера каракули, я на ходу редактировал жалобу. После того, как Василий поставил дату и расписался, я протянул папку с исписанным листком через плечо назад. Потом приступил к инструктажу клеветника относительно его похода в Октябрьскую прокуратуру. А сзади, в моё правое ухо громко и жарко дышал Станислав.
Глава 21
Завершив бесхитростную вербовку и высадив первично отдрессированного гадёныша Фесенко, я повез Стаса домой. Нынешняя транспортная загруженность городских улиц не шла ни в какое сравнение с суетным двадцать первым веком. Но и здесь, пиковое вечернее время таки сказывалось. До стасовского дома мы тошнили почти полчаса, обгоняя автобусы, троллейбусы и трамваи со всем прочим автотранспортом.
Пользуясь случаем, я начал расспрашивать опера на предмет похотливо-военного человека по фамилии Барсуков. Того самого, который так виртуозно умеет запрягать для бесплатной пахоты на себя одиноких женщин. Вешая перед их носом морковку в виде так вожделенного ими семейного счастья. Которое, как оказывается, напрямую зависит от того, насколько эти брачно-помешанные мадамы расстараются в барсуковской койке и на его же грядках. Во время того самого пресловутого сексуально-огородного испытательного срока.
— Завтра вечером буду иметь какую-то конкретную информацию, — заверил меня Гриненко, — Зарядил я опера и участкового, которые ту территорию обслуживают. Пообещали они, что по соседям аккуратно пройдут. А сам я завтра в военкомат наведаюсь, чтобы выяснить, что он за военный фрукт такой.
Удовлетворившись таким ответом, я распрощался с сыщиком и порулил в сторону гастронома.
Протекция, когда-то оказанная мне Шевцовой в продуктовых рядах, в очередной раз сработала и домой я зашел, навьюченный харчами, как двугорбый ледоход пустыни. Лизавета, по своему обыкновению выскочившая в коридор, схватила авоськи и убежала с ними на кухню. А я пошел в ванную мыть мозолистые следственные руки.
Проснулся я позднее обычного. И не потому, что проспал, а потому, что по причине субботнего дня не стал вчера перед сном заводить будильник. Стрелки на циферблате которого сейчас ехидно указывали начало десятого. Настроение было прекрасным. Утро нерабочей субботы, это всегда самое лучшее утро! Вне зависимости от времени года и даже погоды, любой степени слякотности. Поскольку за начавшимся субботним выходным, всегда неизбежно следует выходной воскресный. А сегодня еще и погода меня не подвела. Утро, мало того, что было майским, оно еще и радостно светило в окно солнечными лучами.