— Следователь Корнеев! — пресек я на корню любые двусмысленности и возможные инсинуации, обратившись к толстой и некрасивой секретарше. — Гражданин Белоцерковский на месте?

— Да, товарищ Корнеев, Пётр Михайлович у себя! — дородная дама потянулась пальцем к селектору.

— А вот этого делать я вам не рекомендую! — в меня снова вселился хулиганствующий дух здешних подмостков, — И вообще никому не советую пытаться мешать работе следственных органов! — я тяжелым взглядом обвел присутствующих лицедеев и потянул на себя дверную ручку кабинета.

Рабочее помещение товарища Белоцерковского напоминало зал антикварной комиссионки. Обстановка была подобрана с претензией на аристократичность. Думаю, что большей своей частью напыщенной мебели и отделки, кабинет главрежа был обязан местному цеху декораций. На стены, потолки и даже на мебель, золотой краски здесь не жалели. Что ж, у каждого свои представления о прекрасном. И не мне, бездуховному опричнику, судить об эстетических тонкостях высокого искусства. И о тех избранных, что ему служат.

На диванчике в стиле а-ля Людовик ХV вальяжно восседали двое мужчин. Один из них был постарше и шейный платок, выглядывавший из-под его подбородка, со всей определенностью указывал на его духовную исключительность. Скорее даже, на высоко-духовную. Второй персонаж был гораздо моложе, но и он не стремился слиться своим внешним видом с серой массой советских трудящихся. Товарищ был одет в тёмно-синий велюровый костюм-тройку. Шейного платка он не имел, зато галстук-бабочка, с обычным отложным воротником его рубашки, никаких сомнений не оставлял. Передо мной был еще один светоч искусства областного масштаба.

— Следователь Корнеев! — прогавкал я голосом городничего из известной пьесы, которую совсем недавно видел по телевизору, — Белоцерковский Пётр Михайлович кто из вас будет, граждане?

Я и без того уже догадывался, что главреж, это тот, который постарше. Но после того, как от него быстро отодвинулся велюровый сосед, сомнения и вовсе отпали.

— Что вам угодно, товарищ Корнеев? — пытаясь сохранить лицо, заволновался главпидор данного культурного заведения, — Разве Калерия Витальевна не предупредила вас, что я занят и, что я работаю с автором? Что за манеры у вас, товарищ следователь?! — голос театрального предводителя окреп и уже звучал гораздо уверенней, чем десять секунд назад.

— Манеры наши известные! — я прошел и без приглашения сел за совещательный стол, также отделанный золотой патиной, — Наши манеры, это те самые манеры! Которым нас трудовой народ научил и родная наша коммунистическая партия! — и, не давая присутствующим вставить и полслова в поток моей демагогии, я продолжил, — Это что же такое получается, граждане работники культуры?! В то самое время, когда весь советский народ в поте лица своего горбатится!.. Когда завершает по призыву дорогого Леонида Ильича пятилетку досрочно!.. — я ожег культуристов суровым взглядом, — В это же самое время пидоры в вашем театре бессовестно режут друг дружку почем зря?! Это что же тут у вас такое, позвольте спросить? Советское культурное заведение или вертеп загнивающей буржуазии? Молчите?! Ну тогда я сам вам скажу, граждане артисты! По всему получается, что не советский театр это вовсе, а очень даже Содом и Гоморра!! Это я вам, как идейный комсомолец, со всей своей ответственностью заявляю!