Превысив отпущенные врачом минуты втрое, я, время от времени продолжал повергать Вячеслава в ужас. Запугивая, тем, что его могут добить и на больничной койке. А попутно под эту сурдинку вытягивал из него информацию, которую при других обстоятельствах он бы никому и никогда не выдал. Я даже сумел заставить его подписать свои откровения о специфических нравах, царящих в театре драмы. Теперь, с имеющимся в моих руках компроматом, я мог многое. Тем более, что компромат этот в процессуальном смысле был оформлен безупречно. К сто восьмой статье ненавязчиво нарисовалась статья сто двадцать первая. Не такая тяжкая, но зато более вонючая и позорная. Предусматривающая уголовную ответственность за мужеложство вплоть до восьми лет лишения свободы.

Я бы еще минут сорок попытал пострадавшего за искусство Ворожейкина, но появившийся в палате доктор мне этого не позволил.

Но всё равно, настроение моё еще больше улучшилось. Понятно, что голословное обвинение одного пидараса другим, это еще далеко не раскрытие преступления, но хоть что-то! Терзаясь нехорошими предчувствиями, я зашел в ординаторскую и попросился к телефону.

Дозвониться до опорного пункта бывшего своего участка мне не удалось. Длинные гудки были мне ответом. Зато почти сразу получилось связаться с оперативным дежурным Советского РОВД Колей Панюшкиным.

— Нет Нагаева, на территории он! — непривычно нервным голосом сообщил мне обычно такой флегматичный Николай.

— Коля, а где на территории? Может, ты знаешь? Мне он срочно нужен! — быстро произнес я до того, как Панюшкин успел оторвать трубку от уха.

— На Панова двадцать четыре он, не до тебя ему сейчас пока! Всё, некогда мне! — теперь уже дежурный сумел опередить меня, бросив трубку и не дав мне ни секунды на следующий вопрос.

Похоже, что комитетчики все же купились на мою клоунаду с бисквитной коробкой! И таки сунулись со своими бестактными вопросами к разобиженному на вселенский разврат и репрессивное государство, Юрию Арнольдовичу.

Итак, Панова двадцать четыре. Это был именно тот адрес, по которому проживал бывший лаборант железнодорожной науки. Аккуратно опустив на аппарат трубку, я призадумался. Наверняка уже комитетовские испытывают острое желание пообщаться со мной. Я был готов поставить свою «шестёрку» вместе с её запасным колесом против детского трёхколесного велосипеда. Рупь за сто, что в данный момент копчик начальника областного Управления ГБ чешется и дымится от жуткого перевозбуждения. Прежде всего, от непонимания происходящего. Но при этом еще и от крайней необходимости действовать решительно и немедленно. Спецсообщение в Москву он должен послать еще до того, как по своему ведомству это сделают милицейские. А вот, что посылать-то?!