— Вот как? — тон Куракина стал строгим. — Сколь много?

— Пять сотен рублей, — соврал я.

— Немало… — опять князь углубился в размышления.

На самом деле, денег было украдено куда как больше, но назови я окончательную сумму, так Его Светлость может и норов проявить.

— Украл? Али как? — уточнил Куракин, не сводя взгляд с позеленевшего от страха Тарасова.

— Ошибся, но готов возместить. Он не вор, лишь только хотел вложить деньги… — отвечал за управляющего я, понимая, что оправдания звучат так себе.

— Вернуть, как и положено! — решительно сказал князь и начал наседать на Тарасова. — А тебя, подлец… В ноги кланяйся Мише, он просил и просит за тебя, говорит, что ты, злодей, ещё отработать можешь.

— Не серчай, кормилец, я отработаю, жизнь свою положу, — Тарасов так рухнул на колени, что я испугался за его ноги, можно же и сломаться от таких экзерсисов. — Я ноги целовать стану…

Это было неприятно. Только недавно обедневший дворянин, участник русско-турецких войн, как вольноопределяющийся, ставший управляющим большого имения, он был полон чувства собственного достоинства, а сейчас ползает и действительно, не фигурально, целует ноги, причём, как я не отставлял свою ногу, она была поймана и облизана. Тьфу.

Управляющий был прощён. Может, я чего не понимаю, и за то, что сделал Тарасов, даже с условием возврата денег, кожу живьём снимают или варят в молоке, на кол сажают. Какие там самые болезненные казни?

— Иди и вот как тут написано, чтобы через два года вышел на доход от имения в пять тысяч! Это же стыдно мне, князю, генерал-прокурору, что имение даёт только две тысячи! — говоря эти слова, Куракин тряс бумагами.

Я взял под руки реально плачущего Тарасова и вытянул сломленного, как тогда казалось, управляющего из дома. Каким же было моё удивление, когда, как только мы вышли из кабинета князя, Тарасов встал, отряхнулся и даже улыбнулся. Так вот какое ты — раболепие! Всё было игрой, которую Николай… и по имени-отчеству после такого спектакля управляющего не хочется называть… задумал заранее. Может быть, я чего-то не знаю о Куракине или же вовсе об отношениях между аристократией и обслуживающей их прослойкой общества? Не знал об этом и Сперанский, который до семинарии редко встречался с действительно властными людьми, если не считать церковных иерархов.

— Зачем всё это было? — спросил я у Тарасова.

Управляющий не стал сразу рассказывать. Он, это было видно, и сам понял, насколько унизительную роль только что сыграл, пусть главным критиком был сам князь Алексей Борисович Куракин. Но всё же решил объясниться.