– Я не убивал Гурова. Он сам убил себя. – Он сделал глубокий вдох и продолжил: – Гуров хотел в последний раз посмотреть, каким я вырос и что собой представляю теперь. Он восхищался мной, боготворил меня. А затем убил себя, чтобы не видеть, как ты сходишь с ума. Ты бы видел, как горели его глаза, когда он на меня глядел. И как его выражение лица искривлялось, когда он говорил о тебе. Он будто бы говорил не про родного сына, а про несчастного психопата, который так и не смог принять свою участь. Знаешь что, Паш, ты бы лучше сидел тихо и не высовывался.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи! Замолчи! – Огинский завопил, как раненое животное, и нажал на курок. – Умолкни наконец.

Сокол довольно улыбнулся, а после упал замертво. Кровь окрасила его одежду, и наступила тишина, которая была оглушительнее любых взрывов. Сорока вздрогнула от неожиданности и, чтобы подавить вскрик, закрыла рот рукой. Чиж и Щегол почти синхронно нахмурились и прикрыли глаза, надеясь, что это был промах. Промаха не было, и, на удивление самого Огинского, он попал. Попал и убил. Замешательство Огинского позволило Ласточке вырваться из его хватки и броситься к Соколу. Она метнулась к еще теплому телу и припала щекой к его лицу. Сколько бы она ни пыталась отыскать в мертвом теле любимого Скворца и озлобленного Сокола, ничего не осталось. Никого больше не осталось. Ласточка стояла на коленях и не могла найти в себе силы, чтобы выпустить из рук куртку, окрашенную в красный. Сохранить бы в голове образ проказливого мальчишки или хотя бы сожителя-параноика, но только не мертвое тело. Если ей придется последующие годы прожить наедине с собой, то сопровождать ее будут образы почивших людей, а не их трупы, которые словно в братской могиле покоятся в этом здании. Его лицо было спокойным, и вроде он даже улыбался. Скупо приподнимая уголки губ, что всегда жутко раздражало Ласточку. Он так улыбался после их ссор, когда хотел сгладить конфликт своей безмятежностью и спокойствием. Только эта ненавистная улыбка была сейчас роднее любой другой, а холодные ладони притягательнее чужих рук. Ласточка прижалась лбом ко лбу Сокола и изо всех сил постаралась подавить всхлип, что отчаянно рвался наружу, высвобождая рыдания.

– «Под небом голубым есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой»[14] . Я пою тебе. Как ты и хотел. Только тебе, и больше никому. – Хрипло произнесла она и закрыла глаза. – Дождись меня там. Мои ниточки все еще в твоих руках. Не выпускай их.

– Теперь ты встанешь против меня? Будешь типа мстить за любимого? – Огинский подошел к ней со спины.