— Я видела голубое зарево над вашими лесами прошлым летом. Однако вы не можете вылечить герцогиню Ханну. И не смогли снять с герцога Удо проклятие, наложенное Вильгельмом. Вы в самом деле уверены, что сможете помочь мне?

Я намеренно продолжала обращаться к нему, подчёркивая разницу между нами. Сомнения деревенской девки в слове правящего герцога были неслыханной дерзостью, и только это обращение могло хоть немного её сгладить.

А ещё — прямой взгляд в глаза.

Я обернулась и посмотрела на Керна, а он продолжал сидеть в кресле, красивый и невозмутимый.

Сидеть и думать.

Возвращаясь к нему, я всё больше обмирала с каждым шагом, потому что ничего не могла понять. Он подбирал слова? Или же впервые по-настоящему взвешивал свои возможности и желания?

От этого невыносимого ожидания колени подгибались, и я снова опустилась в кресло, на этот раз — на самый краешек.

А вот Бруно чуть склонил голову набок, глядя на меня как-то по-новому.

— Тот, из-за кого в прошлом году появилось зарево над лесом, был первым мужчиной Ханны. И абсолютно сумасшедшим колдуном. Он считал её своей собственностью. Такой же вещью, как книга или, скажем, сапог. За своей вещью можно бережно ухаживать. А можно её сломать. Он сделал так, чтобы она не могла иметь детей ни от кого другого, кроме него. Это известная практика, и обычно она перестаёт работать со смертью того, кто накладывал ограничения. Но мы оба его недооценили. Удо был истощён из-за проклятия, я не успел разобраться в ситуации. Уже потом выяснилось, что он получил от неё добровольное согласие на это. От измученной болью запуганной девочки можно многого добиться, ты хорошо должна об этом знать.

Я только кивнула, не находя слов и задыхаясь от чужой боли.

Он очевидно пытался смягчить эту историю для меня, избавить от самых страшных и мучительных для Ханны подробностей, но то, о чем он рассказывал, я представляла себе очень хорошо.

Она знала не только о том, что значит бежать. Она знала, каково это — выть от страха и беспомощности в четырёх стенах, потому что от кошмара некуда деться. Никто не придёт, не спасёт и не поможет.

Герцог дал мне почти минуту на то, чтобы справиться с собой, а потом продолжал также негромко, объясняя, но не упрекая в моей бестактности:

— Мы с Удо умеем лечить синяки и переломы, но не способны наполнить человека жизнью. Это как… — он посмотрел куда-то в сторону, подбирая подходящий пример. — Как цвет волос. Ты рыжая, Мира брюнетка, и это не хорошо, и не плохо. Это природа, которую нельзя изменить. А твой барон это может. Когда я видел его четыре года назад, он был силён. Теперь этой силы в нём едва ли не больше, чем он способен выдержать.