Доверчиво подставленное ему беззащитное горло.
Монтейн оставил на нём изумительно нежный поцелуй, а потом перехватил меня за бёдра удобнее, приподнял, и мне пришлось вцепиться в него обеими руками, чтобы погасить новый вскрик на его плече.
Перед глазами плыло и темнело, до хрипа острое, почти невыносимое, но при этом неизбежное удовольствие начало подниматься от живота к груди.
Он продолжал двигаться, уже даже не входя, а вбиваясь в меня откровенно и жадно, и в очередной раз мир для меня померк окончательно, разорванный в клочья той самой молнией, что ударила прямо в голове.
Глава 20
— Ты теперь считаешь меня падшей женщиной?
Я спросила его немногим позже, когда мы оба смогли чуть-чуть отдышаться, сидя прямо на полу.
Монтейн над чем-то рассмеялся.
— Разумеется. Самой распутной из всех, кого я встречал.
Он не позволил мне ответить, поцеловав глубоко, нежно, и так чувственно, что мне осталось лишь обхватить ладонью его затылок и просто поверить на слово.
Именно это — поверить — оказалось особенно легко.
Барон выглядел расслабленным и счастливым, прикасался ко мне так, будто имел значение каждый мой жест, каждый мой вздох.
Прислонясь к его плечу и закрывая глаза, я знала, что это в самом деле так.
Стань я для него всего лишь случайным эпизодом, он никогда не пошёл бы к герцогу Керну на поклон. Ни к одному из них.
Не помчался бы галопом по ночной дороге, бросив даже плащ, гонимый страхом, что не успеет меня догнать.
Он ведь молчал, всё это время молчал об Удо Керне. Будучи посвящённым в мой сумасбродный план, даже рассказал мне о нём, но ни разу не назвал имени, чтобы не напугать раньше времени. Чтобы я не попыталась свернуть с пути или отговорить его.
На этом фоне даже тела убитых мной людей, уничтоженные им на берегу озера, казались такой малостью. Небольшой, хотя и важной деталью.
Не пытаясь гадать, чем могла заслужить всё это, я думала о глупостях вроде того, что теперь точно могу называть его «своим» в мыслях.
Тем, как всё было в этот раз, оказались до определённой степени потрясены мы оба, но именно теперь, после всего, мне стало по-настоящему легко дышать. С души как будто сняли огромный и тяжёлый камень, и я даже не попыталась возразить, когда Монтейн всё же настоял на позднем ужине.
Спальня, выбранная для нас герцогиней Ханной, оказалась великолепной, а кровать в ней — почти что королевской.
Заявив, что, имея в своём распоряжении прекрасную перину, спать на диване просто глупо, барон потянул меня под одеяло.
Он тоже как будто успокоился, стал мягче, даже его голос стал иным. Проваливаясь в полудрёму на его плече, я подумала, что так, должно быть, и должен выглядеть человек, у которого вдруг открылось второе дыхание. А ещё о том, что если это произошло хоть немного благодаря мне, значит я точно живу не зря.