— Мне нужно посмотреть, как далеко всё зашло. Это не больно и не страшно, ты даже ничего не почувствуешь.
Не поверить ему было невозможно, и я оперлась на его ладонь поднимаясь.
— Но как же?..
Единственным, что меня останавливало, была неизвестность. Вино, которое я выпила по настоянию Мирабеллы, и правда дало о себе знать, голова слегка кружилась, и я не могла понять, договорились они в итоге или нет, и если да, то до чего.
— Забудь, — Бруно странно мне улыбнулся, и улыбка эта оказалась почти полной копией улыбки его брата.
Не решившись больше ни о чём спрашивать, я покорно пошла к двери, не оглядываясь, а вот герцог обернулся.
— Мира, — нежности в этом коротком будничном обращении было столько, что у меня захватило дух. — Выдай этим двоим заживляющую мазь и сделай так, чтобы в ближайшие пару часов я их не видел.
Глава 23
Герцогиня оказалась права, вино пришлось кстати. Оно сняло напряжение, убрало скованность из конечностей. Я чувствовала себя так, словно плыла в мягком и ласковом тумане.
Когда герцог Бруно привёл меня в кабинет и усадил в кресло, я с удовольствием откинулась на мягкую спинку и только после подняла на него глаза.
— Что мне нужно сделать?
Я была почти уверена, что он солгал. Что здесь, за закрытой дверью, непременно случится что-то, о чём мне будет жутко и стыдно рассказывать даже барону.
Однако Керн не опустил шторы, не стал зажигать свечи или доставать старинные жуткие книги.
— Просто сиди и ни о чём не тревожься.
Он зашёл за спинку кресла, сделал глубокий вдох, а потом положил пальцы на мои виски.
У него оказались прохладные и сухие руки. Нажима не было, он в самом деле не причинял мне ни боли, ни неудобств, но очень быстро я поняла, что комната перед глазами расплывается.
Я как будто была здесь и не здесь одновременно. Время перед моим внутренним взором откручивалось назад.
Вот я ребёнок, совсем ещё девочка, забегаю в сарай и вижу бабку и мать стоя́щими на коленях. На полу перед ними начерчен круг, горят свечи.
— Вышла отсюда! — окрик бабки больше похож на глухой и страшный рык.
Вот я старше, и Эрвин терзает мне губы в расхлябанном влажном поцелуе. Мы сидим на сене в его сарае. Его рука поднимается с моей талии к груди, и внутри меня что-то сжимается, потому что я одновременно хочу и не хочу таких прикосновений.
А потом он замирает, как будто что-то напугало его, сделало невозможным казавшуюся ему такой уместной смелость.
Вот мать рассказывает мне о силе, которая вот-вот во мне проснётся, и о цене, которую я должна буду за неё заплатить.
«Как ты могла⁈ Как ты посмела⁈», — хочу закричать я.