Должно быть, раньше он часто делал так, когда не знал, сбудется ли задуманное.

— Я его проклял. Этого человека. Заставил в полной мере пережить то, что чувствовали из-за него другие. Испытать угрызения совести. Лишил его возможности колдовать и убивать. Имени, дома, гордости. Семьи. Всего, что у него было.

Он выговорил это холодно, без какой-либо выразительной интонации, и я забыла и об огне, и о небе, глядя на него.

Барон выглядел осунувшимся, уставшим. Как будто этот разговор вымотал его гораздо больше, чем сутки, проведённые без сна.

— Тебе стало легче?

— О да! — он сухо рассмеялся. — В первые полгода я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Мне было так хорошо, как никогда прежде. А потом я понял одну интересную вещь, Мелли. Только наказав его, я, наконец, понял, что её больше нет. Неважно, мучается он каждый день и ночь, не зная покоя, или живёт спокойно и сча́стливо. Это не могло ничего исправить и не могло её вернуть. Всё оказалось просто… пылью.

Сердце болезненно сжалось, и дотронуться до него мне захотелось до зуда в пальцах, но было нельзя. Он не для того делился со мной сокровенным, чтобы я его жалела.

Вместо этого я уставилась в землю, гладя ладонью траву.

— Тот человек, он умер?

Сколько он мог и прожить так, не сойдя с ума?

И не за это ли винил себя мой барон?

— Нет, он жив, — Монтейн покачал головой, а потом сделал глубокий вдох и откинулся на спину, лёг, заложив руки за голову. — Через три года я его встретил. Случайно увидел в трактире. Так себе было местечко, но годилось, чтобы переночевать. Он меня даже не заметил, а я его не сразу узнал.

— Он так сильно изменился?

Мне отчаянно хотелось, и в то же время было страшно услышать ответ на этот вопрос.

А ещё немыслимо было, но так тянуло спросить, что он испытал, увидев своего врага поверженным?

Вильгельм же продолжал смотреть в небо.

— Из обворожительного молодого господина, блиставшего при дворе, он превратился в оборванца. Нищего, голодного и измученного. Но зато был с девушкой. Она так смотрела на него… — он облизнул губы, пытаясь описать. — Как будто он стал для неё всем. А он закрывал её собой от местной пьяни. И отдал свой фамильный кинжал за нормальный ночлег для неё.

Барон умолк, а я почти минуту слушала, как трещат дрова в ожидании, что он продолжит.

— Я его отпустил. Снял это чёртово проклятие, — он сел одним стремительным движением, почти рывком. — В ту ночь они спали где-то за стеной, а я сидел и думал о том, что эта женщина не должна пережить то же, что пережил я, когда не стало Деты. Кем бы она ни была, почему бы с ним не связалась… Никто такого не заслуживает.