Зенитки не было.

Я довернул семёрку на дальний край развала, где она стояла последние дни, — счетверённая двадцатка в проломе, а рядом, в окопанной позиции, его последняя три-семь. Метла не встала. Куст не встал. Внизу было тихо той тишиной, какой над целью не бывает, и я не поверил ей сразу, как не верят затихшей собаке у забора, — заложил вираж и прочесал то же место ниже, подставляя брюхо тому, кто мог ждать, пока я подойду ближе.

И увидел тряпки.

Они были везде. По брустверам, по проломам, по обрушенным стенам, на штыках, на палках, на жердях, поднятых над головой, — белое, грязно-белое, серое от копоти, рваное, мотанное из всего, что было под рукой, из исподнего, из бинтов, из портянок. Из подвалов, из нор, из развала выходили люди — не строем, а сами по себе, поодиночке и кучками, держа руки над головой, бросая под ноги то, что было в руках. Я свалил семёрку ниже и протянул над ними метрах на двадцати, и они не легли, как ложились всю зиму при заходе Ил-2, не кинулись в щели, — они стояли, задрав головы, и махали белым, и я видел сверху открытые рты, и не слышал, что они кричат, и не хотел слышать.

— Триста первый, цель не отвечает, — передал я землю. — По точке белые. Выходят. Бить?

Земля молчала длинно, секунду, другую. Потом корректировщик ответил, и голос у него был не тот, каким он три недели наводил меня на проломы:

— Не бить. Слышишь, не бить! Сдаются. По всему фронту сдаются. Отбой, идите домой.

Я держал семёрку на боевом ещё мгновение — палец сам лежал, где лежал всю зиму, и пушка была заряжена, и точка была подо мной, и привычка довести заход тянула ручку вниз. Я отпустил. Под крылом стояла та армия, что пришла к нам с запада жечь, и вешать, и морить, и теперь поднимала над собой грязные тряпки, иначе ей было нечем, и жалости во мне к ней не было; но и боевого курса больше не было — не по чему было его держать. Я потянул семёрку вверх, ломая несостоявшийся заход креном, как ломал выход все эти месяцы, и эрэсы остались под плоскостями, и сотки в люках, и лента в коробах — нетронутые, в первый раз за полгода нетронутые.

* * *

— Командир, не бьём? — Воробьёв, в эфире, недоверчиво.

— Не бьём. Сбор. Идём домой.

— А точка?

— Нет больше точки. Сбор, я сказал.

Я вывел группу на восток и стал собирать к себе, как собирал после каждого захода, считая своих по сторонам. Морозов с Сошниковым подтянулись слева, пара в пару. Гладков с Бабенко справа. Воробьёв сзади. Дёмин подошёл седьмым, на собранной из двух битых машине Сёмина, держался грамотно, без той осенней горячки, что под Калачом стоила ему ноги.