Шесть. Все шесть шли со мной. И первый раз за полгода я считал их не на выходе из огня, а просто так — по привычке, которой нечего было считать.

Эфир молчал. Не как молчит он, когда жмёшь тангенту зря, а как молчит дом, из которого вынесли покойника, — пустой и гулкий. Не было запросов с земли, не было докладов о зенитке справа, не было «по тебе с хвоста, мелкая». Ковальчук с задней не разворачивал турель — некого было ловить в секторе. Я слышал в наушниках только треск, ровный, бессмысленный, и под ним — гул собственного мотора, к которому привык так, что не слышал его уже год.

— Михаил, как сзади? — спросил я, не потому что нужно было, а потому что молчание давило.

— Чисто, командир, — отозвался Ковальчук, и помолчал, и добавил тихо, не по уставу: — Совсем чисто.

Внизу под нами лежал котёл. Тот, что полгода горел и грохотал, по которому я отработал восемьдесят с лишним боевых, ради запирания которого жгли мы мост и держали небо без отхода, — лежал тёмный, разъезженный, занесённый снегом, и из развала вытягивались серые нитки колонн, и текли они сами, без конвоя поначалу, потому что конвой ещё не подоспел, а они уже брели — в плен, в наш тыл, в итог. И ни один ствол снизу больше не смотрел в небо так, чтобы выстрелить.

Я вёл шестёрку домой и не строил в голове ни вывода, ни слова. Слова пришли бы потом. Сейчас была только тишина в наушниках, и шесть машин по сторонам, и нетронутый боезапас под крыльями, и платок Гладкова в нагрудном, который я долетел до конца, как обещал.

* * *

Сел я последним, пропустив группу вперёд.

Семёрка прокатилась по чистой половине отбитого Гумрака ровно, мимо обвехованных вешками воронок, что мы засыпали на той неделе, остановилась у капонира. Я заглушил, и винт встал, лопасть за лопастью, и в уши ударила та же тишина, что стояла в небе, только теперь к ней прибавился мороз и хруст снега под ногами тех, кто шёл к машине.

Шли все. Шли так, как не ходят к севшему с обычного вылета. Гончаренко стоял у консоли, на том самом месте, где два года стоял другой, но не вёл глазами по обшивке в поисках свежих пробоин, с чего начинал всякий вылет, — смотрел на меня, и в лице у него было то, чего я давно не видел на лицах вокруг.

— Командир, — сказал он. — С севера передали. Штрекер сложил оружие. Весь север. Всё. Кончился котёл.

Я слез на снег. Под унтами хрустнуло. Я стоял у голого капота семёрки, отдавая ей остывать, и не было во мне того, чего, может, ждали от меня, кто подошёл, — ни крика, ни рывка, ни слова, которое полагалось бы сказать в такую минуту командиру эскадрильи. Было пусто и тихо, как в эфире.