Это был не тот круг, которым мы ходили над целью. Не вертушка, где машины по очереди валятся на землю и бьют. Это был круг обороны: шесть штурмовиков в одном горизонтальном кольце, низко, над самой степью, нос каждого — в хвост переднему. Захаров встал в кольцо за Бабенко, Морозов за Захаровым, Сошников за Морозовым, Гладков замкнул на меня. И мессер, висевший у Бабенко на хвосте, доворачивая за ним в кольцо, на долю секунды выполз Захарову прямо под нос.

Захаров дал. Коротко, в две-три, не выцеливая — некогда было выцеливать. ВЯ прошла с недолётом, мимо, — но мессер этого не знал; он увидел перед собой не голую спину, а лоб штурмовика с тремя стволами, идущий прямо на него, и шарахнулся вверх, бросив Бабенко, не доведя атаки.

Кольцо встало.

* * *

Шесть машин пошли по кругу над степью, метрах на полутораста, нос в хвост, замкнутым кольцом — и держали его, как держат круговую оборону в окопе: спиной друг к другу, стволами наружу.

Держать кольцо оказалось работой руками и спиной. На вираже семёрку тянуло наружу, к мессерам, и я выгребал её обратно ручкой и ногой, не отпуская глазами хвост Гладкова, что шёл чуть выше и впереди: по нему я мерил свою дугу — не отстать, не наползти. Левая нога давила педаль так, что к третьему витку её повело судорогой, и я перехватывал нажим, не выпуская крен. Степь под крылом шла наклонно, бурьян и старые воронки катились мимо, и от этой косой земли, бесконечно бегущей по одному кругу, кружило в голове, как кружит, когда долго смотришь в одну точку с карусели. В наушнике шла короткая перекличка, не докладом, а одним дыханием — «держу», «иду», «на месте», — и шесть машин мерили друг друга по хвостам и тянули один общий круг, низкий и тугой.

Мессеры не ушли. Их теперь было видно обоих — отвалили вверх, собрались, и начали ходить вокруг нас по большому кругу, выше, выискивая, где кольцо прохудится. Они умели ждать. Они брали штурмовик сзади, в слепое, — а кольцо слепого сзади не оставляло: за каждым хвостом шёл чей-то нос. И мессеры кружили снаружи, два хищника над загоном, и ждали, пока загон откроется сам.

Время работало на них. У нас таяли горючее и высота; круг над степью — это не дорога домой, это топтание на месте под чужими глазами, в полусотне километров от своей полосы. Я вёл кольцо и считал в нём своих на каждом витке. Шесть. Бабенко, Захаров, Морозов, Сошников, Гладков — все в дуге, никто не вылез.

Первый зашёл на Морозова. Свалился сверху-сзади, в пике, рассчитывая дать в упор и проскочить, — но за Морозовым в кольце шёл Сошников, и зелёный сделал ровно то, что я просил: не погнался, не дёрнулся, а додержал свою дугу — и его нос как раз и оказался там, куда вышел мессер. Я видел его машину впереди в дуге: она шла ровно, ни на градус не довернув за тем, кто выполз ему почти под пушку и кого так хотелось достать. Сошников не успел нажать, опоздал на полсекунды, зелёный есть зелёный. Но мессеру хватило и того, что нос смотрел на него: он отвалил, не дав очереди. Кольцо его не пустило.