Поле истребителей было таким же, как наше, — те же капониры под сетями, та же раскисающая степь, та же усталость на лицах, — но машины в капонирах стояли другие: лёгкие, остроносые, без брони и без бомб, для другой работы. Они жили выше нас и быстрее. Капитана Лисицына я нашёл у землянки КП. Он был мой ровесник, может, чуть старше, сухой, с обветренным дочерна лицом и той быстротой в движениях, какая у истребителей вместо нашей штурмовой основательности: мы возим тонны и держим линию, они ловят секунды и держат высоту. В землянке КП пахло не нашей соляркой и сгоревшим тротилом, а бензином высокого сорта и ещё чем-то лёгким, эфирным, незнакомым; на гвозде у входа висел чужой шлемофон с непривычной разводкой. Поздоровался он коротко, не вставая, и карандашом поманил меня к ящикам с картой; карта у него была расчерчена не по земле, как моя, а по высотам — дуги, цифры эшелонов, время в минутах против каждой дуги. Он знал, зачем я приехал, раньше, чем я сказал.

— По вчерашнему, — сказал он. — Когда вас взяли на отходе от северной кромки, а моя пара пришла к шапочному разбору. Знаю. Садись, разберём.

Он не оправдывался, и это я ему зачёл сразу. Оправдывался бы — было бы хуже.

— Моя пара держала верх над вами, как и положено, — сказал он, водя карандашом по карте, по высотам, не по земле. — На пяти тысячах. Их связали раньше, чем дошло до вас: тройка мессеров вышла из солнца, выше моих, и моим пришлось драться вверху, иначе их сняли бы самих. Пока они отбивались, вторая пара немцев нырнула под них, к вам. Мои это видели — и ничего не могли: оторвись они вниз, к вам, тройка свалилась бы им на хвост сверху. Вниз нельзя, пока сверху висит тот, кто быстрее тебя. Вот и весь вчерашний день.

Он провёл карандашом три дуги — свою пару, тройку немцев из солнца, нырнувшую под них пару. Я смотрел на эти дуги и видел в них вчерашний гладковский мотор.

— Я понял это снизу по-своему, — сказал я. — Что прикрытия не было, когда оно было нужно.

— Прикрытие было. Его не хватило. — Он положил карандаш. — Это разные вещи, и в них вся беда.

* * *

Мы разложили вчерашний бой на одной карте — и говорили на разных языках, каждый о своём этаже.

Я говорил землёй: рубеж, заход, узкая полоса развалин, минуты над целью, отход низко вдоль реки. Для меня небо было плоским — то, по чему я иду к цели и от цели, прижавшись к крышам, и единственная высота, которая меня заботила, это та, с которой меня достаёт зенитка.

Лисицын говорил высотой. Для него небо стояло этажами. Истребитель внизу, на скорости штурмовика, — не работник; ему нужна высота, чтобы свалиться на угрозу сверху, со скоростью, которую даёт пикирование. Чтобы прикрыть мою шестёрку, его пара должна висеть выше нас и сзади, на тех самых пяти тысячах, откуда видно, кто заходит. Но на пяти тысячах Як жрёт горючее так, что висеть там может минут двадцать, не больше, а потом — домой, хоть ты сгори. А я над целью и на отходе кручусь куда дольше двадцати минут.