— При странных обстоятельствах погибла Ирина Жаркова, весьма небезызвестная тебе особа. Погибла на следующий день после того, как ты вернулась в город. Вопрос: кто больше всех ее ненавидел?

Я молчала. Разум вошел в ступор. Плохой мир, населенный плохими людьми, встретил меня грязной изнанкой.

— На самом деле этот вопрос вторичен. У меня есть улика. — Следователь извлек из портфеля два прозрачных пакета. В одном был клочок ткани, в другом — порванное платье. Он пояснил: — Этот лоскут зацепился за ремешок часов утопленницы. А это платье изъяли в твоей комнате. Напрашивается вывод: между вами произошла драка, и сейчас я разговариваю с убийцей Ирины Жарковой.

— Я не убивала ее!

— Девочка, слова преступника мало что значат.

— Преступника?

— Ты, может, забыла, что не первый раз здесь? А народ-то помнит. И большинство считает, что тебя зря выпустили.

— Я хотела спасти Ирину!

— И ты думаешь, тебе кто-нибудь поверит? Вспомни крики зрителей на суде.

Я дернулась, собираясь вскочить, но железный наручник лишь оцарапал кожу на запястье. Я задыхалась от беспомощности и обреченности.

— Что мне будет… за это?

— До суда посидишь в СИЗО. Потом — большой срок или… — Мосягин наклонился и процедил: — Скорее всего, тебя вернут под опеку доброго доктора Клыженко. На этот раз — навсегда. Уж он-то, а особенно его покусанный дружок очень обрадуются любимой гостье.

Червяк и Жаба. Картины издевательств мутным вихрем овладели моим сознанием. Организм, избавившийся от психотропных транквилизаторов, физически отторгал мерзкие воспоминания, но они лезли и лезли. У меня перехватило дыхание, перед глазами заплясали цветные пятна и рожи насильников, я не почувствовала, как грохнулась на твердый пол, вывихнув закрепленную руку.

Следующий раз на допрос к Роману Мосягину меня привели через два дня. Двое суток, проведенных в камере, стали для меня сущим адом. Сначала конвойные, якобы по ошибке, втолкнули меня в мужскую камеру. «Ошибку» исправили через пять минут, но с меня уже успели сорвать одежду, кинуть поперек шконки и выстроиться в очередь. Женское общество оказалась немногим лучше. Сокамерницы издевались надо мной, надзиратели смотрели на нарушения сквозь пальцы.

— Я вижу, у тебя синяки, — заметил Мосягин при новой встрече. — Опять голова закружилась и неудачно упала?

— Меня избивают в камере, — пролепетала я разбитыми губами.

— Старайся не падать в обморок, а то видок у тебя… — поморщился Мосягин, не замечая моей жалобы. — Итак, продолжим. Ты что выбираешь: колонию или психушку? Я могу посодействовать.

— Их четверо, они меня бьют.