Милиционер сейчас видел перед собой девчушку на невзрачного вида байке — я специально не обвешивала «Рысь» вычурным декором. Понять, что она за чудо, может разве что настоящий мастер — ну или тот, кого я подрезаю на скорости двести с лишним километров в час. Одеваюсь я неброско: драные джинсы, белая майка, клетчатая пастушья рубашка, тяжелые высокие ботинки. В отличие от Рейки, которая даже дома ходит в строгих длинных платьях, мне не пришлось менять стиль — я всегда примерно так и выглядела. Больше смахиваю на зажиточную крестьянку, чем на дочь владетеля.

На похожем на непропеченный блин лице Ежова неожиданно прорезалось что-то человеческое:

— У вас там жесть какая-то творится. Старых хозяев режут, новые приходят… недобрые старые времена возвращаются. Мрак, короче. Хорошо, что у нас тут цивилизация, — он обвел рукой серые панельные дома, мокрый асфальт и ржавое ведро на обочине. — Порядок.

Хм, в чем-то усатый инспектор прав… В земщине люди живут в шкафах и даже не знают, что такое бытовой искин, а еда по вкусу напоминает прессованные опилки. Но да, Государство их защищает, так что здесь относительный порядок. Надолго ли без Государя?..

— Ладно, Моргот с тобой, езжай, — Ежов махнул рукой. — Беженку обирать грешно… По городу не гоняй больше девяноста. И номера поставь!

Два часа я ползла по архангельским окраинам, как зимняя муха по подоконнику — светофоры, перекрестки, патрули, и всюду убитый асфальт, будто его бомбили. Но стоило проскочить последний земский пост с сонным милиционером, который даже головы не повернул, как я надавила на газ и разогналась до нормальных ста восьмидесяти.

Слева и справа выросли стены леса. Ели плотные, темные, с тяжелыми лапами. В глубине белели стволы берез — тонкие, как свечки в церкви. Потянулись узкие речки цвета крепкого чая — северный торф красит воду. Когда дорога взбегала на взгорок, открывалось небо. У нас оно всегда низкое, даже когда ясное. Серое, белое, сизое — яркой синевы почти не бывает. В просветах между облаками изредка нехотя проступало бледное солнце.

Здесь повсюду камеры, но бояться их нечего: защитный щиток на моем шлеме отполирован так, что ни одна оптика через него не пробьется. Это я еще в детстве себе сделала, чтобы отец не мог отследить по камерам, где я катаюсь. Наверное, он отлично это понимал, но не говорил ничего, потому что знал: запрети мне этот шлем — так я вообще никакого не стану носить. И одета я неприметно — грубые рубашки в крупную клетку у нас в каждой лавке продаются, летом на половине мотоциклистов такие.