— Расскажи мне о них. Ты против, я знаю, но я точно решила, что поеду к оркам с тобой.

— Ну что ты будешь делать… Для начала — забудь слово «орки». Они себя так не называют. «Орк» — это земское ругательство, сказки про злых монстров, которые жрут младенцев. А они — черные уруки. Урук-хай, если по-старому. На их языке это значит «народ воинов».

— А почему тогда все говорят «орки»? — Рейка нахмурилась.

— Да потому, что большинству плевать, как уруки себя называют! — я рубанула воздух ладонью. — К ним даже в сервитутах, где они всех защищают от Хтони, относятся как к тварям второго сорта.

— А какие они на самом деле?

— Да простые они. — Я задумалась, подбирая слова. — Понимаешь, у нас, у людей, все сложно. Мы хитрим, играем в политику, улыбаемся в лицо, а за спиной нож точим. Врем всем, начиная с самих себя. А у уруков все просто. Если ты враг — убьют. Если друг — за тебя порвут любого. Если дал слово — держи. Если предал — умри. Не надо гадать, что у них на уме. У них на уме всегда одно и то же: славно подраться и захватить хорошую добычу. Забавы у них незатейливые вроде драки стенка на стенку или состязания, кто дальше харкнет и кто громче пернет. И, как бы это сказать, представления о приватности… довольно размытые. — Я с тревогой покосилась на Рейку, но на ее лице сохранялось выражение вежливого интереса. — Надеюсь, ты уже знаешь, откуда берутся дети, потому что если нет, то сразу узнаешь. Нет-нет, к тебе уруки не полезут, они вообще не навязчивые, но между собой… что естественно, то не безобразно. Но знаешь, что самое странное? Уруки никогда ничего не боятся. Просто не умеют.

— Но как это обосновано с точки зрения биологи? Как они выживают?

— Да так… — Я неопределенно повела рукой. — Не особенно, будем честны, выживают. Шатаются где-то по пустошам. В большинстве цивилизованных стран уруков отстреливают, как диких зверей. Государство Российское тут очень прогрессивно, оно дозволяет урукам селиться в сервитутах и даже в некоторых юридиках вроде нашей, где аномалий много. Потому как против Хтони лучше урук-хай нет никого. Но огнестрел им запрещен и у нас, урука четвертуют за одно прикосновение к стволу.

— И как же ты собираешься их вооружать?

— Да очень просто. Возьму и вооружу. Запрет положен Государством, а нет Государя — нет Государства.

— А уруки согласятся нарушить запрет и взять в руки огнестрельное оружие?

Я снова пожала плечами:

— Не предложим — не узнаем.

— Иногда мне кажется, что ты совсем как урук. Тоже… ничего не боишься.

— О нет, милая моя, я не такая. Я дико боюсь, до усрачки прям. Двух вещей, на самом деле. Во-первых, что с тобой случится что-нибудь. Во-вторых… это уже сложнее… я боюсь, что мы не сможем отомстить за то, что эти мрази с нами сделали, понимаешь? Тогда мы на всю жизнь останемся… проигравшими. Терпилами. Мы признаем, что с нами так можно — можно ворваться в наш дом, убить нашего отца, забрать то, что наш род выстраивал веками… Что мы это позволили, что мы никак не наказали тех, кто сделал это с нами. Мы можем сбежать на край света, где нас никто не знает, но то, что случилось, оно въестся в нас, понимаешь? Мы никогда от этого не отмоемся, и все сразу будут понимать на каком-то уровне, что мы слабые, что мы жертвы, что с нами можно как угодно. Я дико этого боюсь. И не допущу ни за что.