— Справлюсь, Тамара Ильинична. Я всё-таки бывший моряк. Уж как узлы вязать и канаты травить — помню точно. А пса-то точно удержу. Да и помню его совсем маленьким щеннком, ещё когда муж ваш покойный с ним гулял — уверен, поладим.

Она медленно смотрела на меня, и я отчётливо чувствовал, как её страх постепенно отступает. Как этот тёмный и тяжёлый ком тоски внутри неё становится чуть светлее, разбавляемый обычной человеческой благодарностью.

— Спасибо.,. — выдохнула она, и в уголках глаз собралась небольшая влага. — Ключи… ключи запасные у меня есть. Я сейчас вынесу. Господи, Гена, спасибо тебе. Он ведь вообще с ума тут сходит один.

— Несите ключи, — тихо сказал я, чувствуя очень сильную неловкость. В прошлой жизни мне было бы проще купить ей этот подъезд целиком, чем стоять вот так и незаметно впитывать её грустные слёзы. — И поводок обязательно.

* * *

Вечером того же дня я уже стоял у дверей её квартиры.

Смена в такси прошла на удивление довольно ровно. Я заработал пять с половиной, полноценно отбил бензин и даже остался в небольшом плюсе на пачку пельменей. Виталик, кстати, машину всё же переставил. Не убрал совсем, но постепенно сдвинул в сторону, освободив примерно половину моего места. Нейтралитет, так сказать, был принят.

Я открыл податливую дверь.

На меня тут же обрушился очень густой золотистый ураган.

Барон, огромный и ощутимо тяжёлый лабрадор, едва не сбил меня с ног. Он скулил, вилял хвостом так сильно, что, казалось, сейчас абсолютно отобьёт себе бока, и настойчиво пытался лизнуть мне руку.

Лизь.

— Тише, тише, зверюга! — я потрепал его по холке. Шерсть была жёсткой и немного влажной.

Мы вышли во двор.

Вечерний Серпухов постепенно погружался в тёмную синюю тьму. Фонари отбрасывали тусклые жёлтые круги на тонкий, заметно ровный слой снега. Мороз уже ощутимо щипал уши, но хоть сильного ветра не было.

Барон тянул поводок, хрипел от искреннего восторга, настойчиво втыкался носом в снег, читая свои собачьи новости. Я медленно шёл за ним, намотав брезентовую стропу на руку.

И тут я вдруг понял одну очень важную вещь.

Тишина.

«Радар» абсолютно молчал.

На улице были люди. Прошла пара подростков с очень громкой колонкой. Вдалеке ругались какие-то нетрезвые люди. Из окон первого этажа отчётливо несло чьим-то семейным скандалом. Но я вообще ничего не чувствовал.,. ноль.

Никакого стыда, злости, тоски или раздражения. Всецело никакого чужого эмоционального мусора.

Барон работал как своеобразная глушилка. Как вполне идеальный и надёжный экран. Рядом с ним, в радиусе поводка, существовал небольшой, но устойчивый вакуум.