Старушка вернулась буквально через секунду, протягивая мне обычный полиэтиленовый пакет. Он был тёплым. Даже очень горячим.

— Вот, возьми обязательно. С капустой. Вчерашние, правда, но я тщательно разогрела их в микроволновке. Ты же с работы, голодный небось, а готовить человеку одному — тоска…

— А горчица там есть, или как? — вырвалось у меня как-то само.

— Найдётся, найдётся, заходи тогда!

— Нет-нет, я так, это я просто так спросил.

Я смотрел на этот пакет. Обычный, довольно шуршащий пакет-«майка», в котором лежали четыре небольших пирожка, завёрнутых в промасленную бумажную салфетку.

Шурш.

— Бери-бери! От чистого сердца!

В горле встал круглый ком. Не метафорический, а вполне ощутимый, тёмный такой, мешающий нормально сглотнуть.

Я принимал подарки всю свою жизнь. Дорогие часы, запонки с небольшими бриллиантами, коллекционный коньяк, картины современных художников, которые я абсолютно не знал куда складировать. Это были взятки. Инвестиции в отношения. Плата за лояльность. В настоящее время, оглядываясь назад, я постепенно понимал: никто и никогда не дарил мне ничего просто так. Просто потому, что хотел накормить.

— Спасибо, — голос прозвучал приглушённо, словно из бочки с оливковым маслом на дне. — Не стоило, право слово.

— Ешь на здоровье! — она улыбнулась, и маленькие морщинки вокруг её глаз собрались в добрую, тёплую сетку. — Завтра… Завтра сможешь? Или очень занят?

— Смогу. Определённо. В то же самое время.

Я развернулся и быстро пошёл вверх по тёмной лестнице, тщательно прижимая к груди тёплый пакет с пирожками.

Моя квартира у порога встретила меня кромешной темнотой и пустынной тишиной. Я не стал включать свет в прихожей. Медленно прошёл на кухню, швырнул ключи на стол, сел на шаткую небольшую табуретку, под очень яркий свет уличных фонарей за окном.

Развернул пакет.,.

Пирожок был румяным, с довольно блестящим бочком, чуть примятым с одной стороны. Откусил небольшой кусок.

Тесто было мягким, очень воздушным, капуста — в меру солёной, с яйцом. Вкус детства. Вкус той самой жизни, которая закончилась всецело у меня в восемнадцать лет, когда я окончательно решил, что деньги заменят мне отсутвие семьи.

Я жевал, глядя в тёмноватое, озаряемое светом фонарей, окно, за которым медленно падал редкий снег. И постепенно чувствовал, как внутри что-то тихо ломается. Хрустит тонкая ледяная корка, в которую я был плотно закован последние два десятка лет.

Это было вкуснее любого дорогого блюда в модном ресторане. Вкуснее лобстера, выловленного при мне, или любой другой изысканной кухни.