Парк Линдерхофа был великолепен. В нем больше, чем в любом другом детище Людвига Баварского чувствовались французское влияние и реверансы в адрес «короля-солнца» от его «лунного» собрата. Ровные тенистые аллеи, будто по линейке подстриженные кусты, античные мраморные статуи в окружении пышных клумб. Геометрией парк напоминал французский Версаль с разбросанными по огромному пространству уединенными беседками, но, в отличие от последнего, сам дворец терялся на фоне величественного каскада и пруда с золоченым фонтаном посреди.

– Пожалуй, мы бы с этим Людвигом поладили, – осмотревшись вокруг, заявила Анастасия.

– Почему? – заинтересовалась Леа. Ей слабо представлялось, о чем бы могли беседовать романтичный Людвиг и до мозга костей прагматичная Стаси.

– Ну, судя по размеру дворца, Людвиг явно был интровертом. Я прямо представляю, как он машет планом Версаля перед носом у архитектора и говорит: «Мне такой же, но на одну персону, пожалуйста». А вообще, я чертовски завидую. Человек имел возможность щелчком пальцев воплощать свои юношеские возвышенные мечты.

– Как и все короли, – пожала плечами Леа.

Они медленно брели по мраморной плитке, щурясь от ярких солнечных лучей.

– Не скажи, – Анастасия покачала головой. – Большинством двигали долг, корысть, алчность, похоть… А Людвиг – он не такой. Вроде тоже собственные прихоти исполнял, но какие-то, – она запнулась, – возвышенные и милые. А главное – хорошо продуманные. У нас ведь как: если заказчик плохо разбирается в деле, подрядчик чуть ли не долгом считает облапошить простака. А Людвиг вникал. И людей подбирал идейных. Иначе бы ничего до конца не достроили, только деньги растащили.

– Он растратил бюджет Баварии на «глупые замки», – из духа противоречия процитировала Леа один из пунктов обвинения со стороны политических противников короля, хотя прекрасно понимала, о чем говорит Стаси.

– Его «глупые замки» – до сих пор одна из главных статей дохода этой самой Баварии! Ладно, пойдем искать тайник нашего короля-интроверта. Я уверена, что он в самом дворце.

Они обогнули пруд и, поднявшись на площадку перед замком, направились к центральному входу. Женщина у дверей долго рассматривала их бейджи, с подозрением поглядывая то на Леа, то на Стаси. Будто они были парой подростков, решивших тайком от родителей пробраться на сеанс для взрослых.

– Предметы интерьера трогать нельзя, – напомнила она усталым голосом и отошла в сторону, пропуская девушек внутрь.

Внутренняя обстановка давила. Барокко – в самом ярком его проявлении. Каждая поверхность стремилась блеснуть, привлечь внимание, ярко заявить о себе: позолоченная лепнина, резные панно, инкрустации, сочные росписи на сводах, от которых рябило в глазах. Все до безумия напоминало Версаль, но в миниатюре. Будто роскошь помпезнейшего в Европе дворца сжали до размеров небольшой шкатулки. Во французском собрате Линдерхофа простор сглаживал общее впечатление, здесь же теснота делала пафос удушливым.