– Древние божества так жестоки?

– Нет, отнюдь. Ирония в том, что у всех сущностей есть свои правила. И, если при жизни им не следовать, ничего путного не выйдет. Книжного червя, исповедующего принципы христианства, ничего доброго в Валгалле не ждет.

– Понимаю. То есть орден верит во все это и убивает людей, принося Стражу новые души и наполняя его загробный мир силой?

– Они зарабатывают на этом вполне реальные деньги, Леа… – Он с грустной усмешкой посмотрел на озеро.

– Да, сейчас много мошенников и легковерных людей, – кивнула Леа. – Ой, прости… В общем, у них есть что-то против твоей семьи, добытое не совсем законным путем. Что нужно, чтобы вас оставили в покое?

– Если я скажу, что нужно, – Вильгельм резко повернулся к ней, и в его взгляде застыло отчаяние, – то договоренность потеряет силу. Понимаешь? А если не скажу – мы все равно ничего не найдем. Ты права, тысячу раз права: искать «не знаю что» невозможно. Но… – Он беспомощно развел руками.

Леа нахмурилась.

– Вилли, ты говоришь так, будто это условие… потустороннее. Будто тебя сдерживает… магия. Ты правда веришь в то, о чем мне рассказал? Думаешь, они твою душу в заложниках держат?

Вильгельм молчал долго. Настолько долго, что Леа начала сомневаться, слышал ли он вопрос.

– Леа, сейчас ты стоишь на перепутье, – наконец произнес он. – Если задашь этот вопрос еще раз и поверишь ответу… дороги назад уже не будет. Я не хочу загонять тебя в ловушку, как…

– Как кого, Вилли? Как… – начала она, но договорить не успела: Вильгельм приложил палец к ее губам, призывая к тишине.

– Нет, девочка… не сейчас, – хрипло выдохнул он. – Я не готов… ты не готова… сумерки слишком близко…

Слова Вильгельма повисли над тропой, породив неловкое молчание. Леа нервно сглотнула и, подняв глаза, всмотрелась в его лицо. Мысль, уже было всколыхнувшая сознание, ускользнула, растворившись в той отчаянной мольбе, что читалась во взгляде Вилли. В этом взгляде было столько растерянности и усталости, словно под обликом молодого – почти юного – мужчины прятался древний старик, измученный борьбой за собственную судьбу и готовый вот-вот опустить руки. Леа осторожно потянулась к его щеке. Но Вильгельм с грустной улыбкой перехватил ее ладонь и поднес озябшие пальцы к губам, легко касаясь каждого по очереди.

– Не жалей меня. Я сам виновник своих бед, – прошептал он едва слышно, с легким придыханием.

Это было странно. До абсурда странно – и, пожалуй, неправильно. И все же ни малейшей угрозы Леа не почувствовала. Это был тот самый Вилли, что никогда ни на что не претендовал. Разве что на крошечную долю тепла и утешения, которую иногда имеют право просить друзья.