Леа опустилась на ближайший стул. Ночная усталость вернулась с удвоенной силой, придавливая к месту.

Дверь в кухню скрипнула, выпустив в зал Хайке с огромной чашкой капучино и сковородой яичницы-глазуньи, поверх которой дымились ароматные полоски бекона. Леа поморщилась: вместо вожделения запах еды вызвал приступ тошноты. Девушка поспешно потянулась к бутылке с минеральной водой и, наполнив ближайший стакан, сделала несколько жадных глотков.

– Но он… он ведь говорил со мной, – прошептала она. – Он был в сознании. И доклад сегодня…

Леа старалась дышать глубже, надеясь сдержать истерику, но паника и беспомощность только нарастали. Райнер поднял на неe потухший взгляд.

– Все мероприятия симпозиума отменены. Сегодня будет панихида. А похороны – как решит родня.

– Ешьте, – недовольно пробурчала Хайке, строго осмотрев компанию. – Штайну вы голодовкой никак не поможете. Вам силы нужны. Ну!

Под напором хозяйки Леа попробовала отхлебнуть кофе, но тошнота только усилилась. Дрожащими руками она поставила кружку обратно на стол и повернулась к Стаси.

– Мне надо на воздух, – прошептала она. Горячий комок подкатил к самому горлу.

– Леа… – Стаси посмотрела на нее с сочувствием.

– Пойти с тобой? – Райнер уже начал подниматься.

Девушка резко мотнула головой, издав сдавленный всхлип.

– Нет. Я сама. Мне нужно побыть одной.

Она вылетела из дома и опрометью бросилась по каменной дорожке через палисадник – туда, к лесной тропинке, по которой ночью кралась за Райнером.

Леа не терпела проявлений эмоций. Особенно собственных. В детстве чрезмерная эмоциональность матери часто провоцировала неловкие ситуации. Выросшая в Бельгии, Элиза славилась порывистым нравом и тягой к спонтанным решениям. Леа пошла в отца – сдержанного и рассудительного, и, оставшись с ним, по детской наивности старалась быть «удобной». Даже когда этого не требовалось. Даже когда мать погибла, девочка не заплакала, предпочтя затолкать боль на самое дно сознания. Туда, где она не причинит вреда.

Но сейчас плотина рухнула. Годами подавляемые страхи и обида рвались наружу. Грудь сковал спазм, дыхание сбилось, а слезы обжигали щеки, словно кислота. Леа пыталась сдержаться, но из горла вырвался глухой хрип. Мир перед глазами поплыл, она споткнулась о торчащий корень и, потеряв равновесие, рухнула на землю.

– Осторожнее! – послышался знакомый голос.

Леа подняла глаза. Перед ней стоял Вильгельм. Слегка запыхавшийся, под мышкой он держал перевязанную белой атласной лентой обувную коробку.

– Я… хотел отдать тебе вот это, – неловко произнес он, протягивая ношу.