Леа удивленно моргнула. Вильгельм вел себя так, будто не замечал ее состояния. Присев рядом на корточки, Фог с вежливой улыбкой ждал, когда она откроет подарок. От неожиданности девушка приняла подношение и потянула за ленту. Внутри лежали новые башмаки – прочные, бежевые, из мягкой, отлично выделанной кожи, с надежной упругой подошвой, будто созданные для долгих прогулок по горным тропам. Стоили они примерно как поездка на море на одного человека. Если не шиковать.

– Спасибо… – прошептала Леа.

– Не стоит меня благодарить. – Вильгельм поднялся на ноги и протянул руку, за которую девушка машинально схватилась. – Я повел себя грубо, лишив тебя обуви и ничего не объяснив. Поэтому шел компенсировать причиненный ущерб. А ты… плакала? Кто тебя обидел? Фаст?!

Не отпуская ладони, Вильгельм резко притянул девушку ближе, внимательно разглядывая цепким, как у полицейского, взглядом.

– Нет, конечно, нет…

Леа всхлипнула. И, словно подкошенная, бессильно уронила голову на грудь Вильгельма, захлебнувшись громкими рыданиями.

Вильгельм растерянно замер. На мгновение его ладони неуверенно застыли в паре сантиметров от спины Леа, но он все же решился обнять.

– Милая, – пробормотал Вильгельм, неловко поглаживая девушку. – Ну-ну…

Леа уже не слышала. Слезы, подавляемые годами, текли нескончаемым потоком.

Вильгельм вздохнул. Не всякий умеет утешить рыдающую девицу, подобрать нужные слова. Леа даже пожалела, что Райнер не пошел за ней. Все сложилось бы иначе. Тем более что боль у них общая.

– Леа… – мягко, почти шепотом произнес Вильгельм. – Боль нельзя прятать. Ее нужно прожить. Иначе эта химера сожрет тебя изнутри. И останется безжизненная, ни на что не способная оболочка в обличье человека.

– Почему химера? – Девушка подняла заплаканное лицо.

– Потому что благом кажется держать все в себе. Никого не тревожить. Но на деле это не несет добра. – Вильгельм сунул руку в карман – одет он был, как всегда, безупречно, в шерстяной костюм свободного стиля – и достал платок.

Платок сначала показался знакомым. Тот же, что и накануне. Но нет. На этот раз шелк имел едва различимый голубой оттенок, а один из уголков украшал вышитый лебедь. Вильгельм осторожно расправил платок и промокнул щеки Леа.

– Штайн умер, – выдавила она, глубоко вздохнув. – Там же, где мама… Понимаешь? – голос сорвался. – Моя мама утопилась у капеллы много лет назад. Я думала, что больше не буду никого терять. Не так! Я уже все пережила, все отпустила…

Она запнулась, втянула воздух судорожно, словно задыхалась, и продолжила, прижавшись щекой к груди Вильгельма: