с ней с той аристократической небрежностью, с какой люди её круга иногда дружат с людьми из кругов попроще: когда интересно, когда удобно, когда нет более подходящего общества. Адель, со своей стороны, относилась к Руфи с тем спокойным, незлобивым реализмом, который бывает у людей, хорошо понимающих, что именно они значат для другого человека, и тем не менее не отказывающихся от этого человека — не из наивности, а просто потому что так устроены. Она открыла дверь сама — горничная в этот день не приходила.— Руфь, — сказала она. — Рада тебя видеть. Входи.В гостиной пахло чаем и сдобой — миссис Стюарт пекла сама, это была её слабость и гордость. На столе стояли уже чашки и блюдо с небольшими кексами, которые в Филадельфии её мать называла “лимонными пуговицами” и рецепт которых передавался из рук в руки.Руфь вошла, сняла пальто, осмотрела гостиную с тем быстрым, привычным взглядом, которым смотрят люди, привыкшие оценивать чужие дома: хорошо, но не богато. Правильно. Уютно. Они сели. Адель разлила чай.— Ты хорошо выглядишь, — сказала Адель. Это была неправда — Руфь выглядела усталой, с той особой усталостью, которая накапливается не от физического труда, а от долгого напряжения неопределённости, — но Адель говорила это так, как говорят добрые вещи: не для обмана, а для того чтобы человеку было лучше.— Стараюсь, — сказала Руфь.Разговор потёк легко — как всегда течёт разговор между людьми, знающими друг друга давно и не имеющими ни тайн, ни особых претензий. Адель рассказывала о Коннектикуте, о том, как Флоренс на этот раз умудрилась упасть с яблони и разорвать новое платье, о том, что Чарльз прочитал книгу про паровозы и теперь хочет стать инженером, и о том, что Реджинальд взял новое дело — сложное наследственное, которое обещало затянуться до следующего года.Руфь слушала, кивала, пила чай. Потом, когда первая чашка была выпита и разговор естественно дошёл до паузы, она произнесла то, что приходила произнести:— Адель, я до сих пор не могу примириться. — Голос её изменился — стал тише, с той особой бархатистостью, которая появляется у хорошо воспитанных женщин, когда они говорят о горе. — Роза... я иногда просыпаюсь ночью и на несколько секунд забываю. А потом вспоминаю. И каждый раз — как будто снова.Адель смотрела на неё с искренним сочувствием.— Бедная Руфь, — сказала она. — Я не могу представить. Единственная дочь…— Единственная, — повторила Руфь. Глаза её увлажнились — ровно настолько, насколько нужно. — Она была такой... живой. Понимаешь? Она умела видеть