— Так ты жив, Доусон? — произнёс Кэл медленно, и каждое слово выходило из него, словно сквозь зубы. Лицо его искажалось гневом на глазах, бледнея, потом покрываясь нездоровым румянцем. — Я был уверен, что ты гниёшь на дне Атлантики. Но ты, каким-то образом, выжил — для того, чтобы снова испортить мне жизнь.—Он сделал шаг вперёд, остановившись на расстоянии вытянутой руки от Джека, и трость в его руке сжалась так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Но мы не на “Титанике”, — продолжал он, и в голосе зазвучала холодная угроза, отчётливая, выверенная, как у человека, привыкшего выносить деловые приговоры. — И тебе не удастся в этот раз выкрутиться, если ты попытаешься помешать мне снова. Я засажу тебя в тюрьму, Доусон, и позабочусь, чтобы ты оттуда не вернулся. Джек не отступил ни на шаг. Он смотрел на Кэла прямо, без той робости, которая была у него три года назад. Но он промолчал — не из трусости, а потому что понимал: любое слово сейчас только обострит ситуацию, а ему важнее было не вступать в схватку, а понять, что происходит с Розой. Кэл, не получив ответа, который мог бы дать ему повод для дальнейшей вспышки, отвернулся от Джека с видом человека, для которого этот разговор уже закончен, и обратился к Розе — голос его мгновенно смягчился, приобретя ту искусственную, тщательно отрепетированную теплоту, которую он умел включать с такой же легкостью, с какой выключал её секунду назад.
— Роза, — сказал он, подставляя ей руку с лёгким, изящным поклоном, — поедем со мной и твоей матерью. Домой, в наш особняк( он выделил слово “наш"). Тебе нужно привести себя в порядок, отдохнуть по-настоящему, после всего, через что ты прошла в этих… — он чуть приметно скривил губы, оглядывая её скромное пальто, — условиях. Ты получишь обратно всё то, чего сама себя лишила, когда решила связаться с этим оборванцем.
Площадь вокруг них продолжала жить своей обычной воскресной жизнью — голуби клевали хлебные крошки, дети смеялись где-то у фонтана, студенты спорили о чём-то на дальней скамейке, — но для четверых людей, стоявших у подножия арки, весь остальной мир в эту минуту перестал существовать так же полно, как он перестал существовать для Розы и Джека месяц назад в маленькой кофейне на Кристофер-стрит. Только на этот раз тишина внутри этого кокона была не тишиной чуда, а тишиной перед бурей.
Глава 21. Сутки
Роза смотрела на протянутую руку — в тёмно-коричневой кожаной перчатке, на серебряный набалдашник трости, поблёскивавший в холодном февральском солнце, — и чувствовала, как всё внутри неё собирается в точку, твёрдую и холодную, как галька на морском дне. Она была готова к этому самому моменту.