— Покажи, — сказала Роза, протягивая руку к блокноту.

— Не готово, — сказал Джек, отводя блокнот. — Подожди ещё минуту.

Она засмеялась — легко, свободно, тем смехом, который за последние недели возвращался к ней всё чаще, всё естественнее, без той тяжести, что давила на неё месяцами прежде. Она не заметила, как со стороны Пятой авеню к скамейке подходят двое — мужчина в дорогом тёмном пальто, с тростью с серебряным набалдашником, и женщина чуть позади него, в синем пальто, прижимающая к груди руки в перчатках, словно сдерживая саму себя. Кэл остановился в нескольких шагах от скамейки. На его лице застыла та особая, торжествующая ухмылка, которую человек позволяет себе только тогда, когда чувствует, что наконец одержал победу после долгой, изматывающей борьбы.

— Ну наконец-то, — сказал он, и голос его прозвучал на удивление громко в холодном воздухе площади, — одна из моих самых дорогих вещей нашлась. Надеюсь, найдётся и вторая.

Роза обернулась так резко, что блокнот выпал из рук Джека на снег. Несколько секунд она смотрела на Кэла, не веря собственным глазам, и в груди у неё одновременно поднялись страх, ярость и то особое, тошнотворное чувство, которое испытывает человек, увидевший призрак своего прошлого, явившийся, чтобы забрать у него настоящее.

— Кэл, — произнесла она едва слышно.

Прежде чем кто-то успел сказать что-то ещё, Руфь рванулась вперёд, обогнула Кэла, и бросилась к Розе, обнимая её так крепко, что у Розы на секунду перехватило дыхание.

— Доченька моя, — повторяла Руфь, плача — на этот раз без всякой притворности, искренне, всем телом, — я знала, что ты жива, я знала это всем сердцем, я молилась за тебя каждую ночь, моя девочка, моя бедная девочка…

Роза стояла, не отвечая на объятия, не обнимая мать в ответ, — её руки повисли вдоль тела, а взгляд оставался прикованным к Кэлу через плечо Руфи. В этом холодном приёме не было намеренной жестокости — просто слишком много всего произошло за эти годы, чтобы материнские объятия могли в одну секунду растопить лёд, копившийся между ними так давно. Джек поднялся со скамейки. Он стоял, не двигаясь, словно поражённый громом, переводя взгляд с Розы на Кэла и обратно, и в его голове за одну секунду пронеслись и тонущий корабль, и наручники на запястье, и холодный взгляд человека, готового скорее погубить других, чем потерять то, что считал своим. Кэл наконец перевёл взгляд с Розы на молодого мужчину, стоявшего рядом со скамейкой, — и в его лице произошла перемена настолько резкая, что Руфь, оторвавшись от Розы, невольно обернулась посмотреть, что случилось. Кэл узнал его не сразу — пять секунд, может быть, шесть, понадобились ему, чтобы сложить вместе обветренное, похудевшее лицо перед собой с тем образом, который он держал в памяти три года: жалкий, мокрый, замёрзший бродяга на палубе тонущего корабля. Но когда узнавание пришло — оно пришло окончательно, не оставив ни малейшего сомнения.