Кэл смотрел в бокал.
— Если дела поправятся, — сказал он медленно, — и если она окажется достаточно умна, чтобы не делать глупостей, и если проявит хоть минимум благоразумия — возможно, я подумаю. — Повисла долгая пауза. Руфь затаила дыхание ожидая продолжения.
— Она была неглупой. И красивой, когда не бунтовала. Что касается того художника... — Голос его на секунду изменился — что-то в нём стало острее, как становится острым что-то тщательно сдерживаемое. — Художник этот надеюсь сейчас на дне Атлантического океана, кормит рыб. Поэтому это закрытый вопрос. Я готов его буду поднять, если она готова вести себя разумно. В противном случае, я не гарантирую, что вам Руфь придётся вместе с ней искать себе новое жильё, какое будет намного скромнее этого.
Она кивнула. Руфь умела брать то, что давали, и не требовать большего прямо сейчас.
— Вы великодушны, Кэлвин, — сказала она, с притворной покорностью.
— Я практичен, — ответил он. — Это разные вещи.
Ужин закончился в молчании. Но молчание у Руфи теперь было другим—заполненным, думающим, просчитывающим.
Глава 16. Портрет с подписью
Миссис Адель Стюарт жила в доме на Пятьдесят второй улице — в трёх кварталах от Кэлова особняка, но в другом мире по тому неуловимому социальному счёту, который в Нью-Йорке умели читать все, кто имел к нему отношение.Её муж, Реджинальд Стюарт, был адвокатом — хорошим, с устойчивой практикой в области наследственного права. Не блестящим, не известным широко, но надёжным — из тех, к кому приходят не один раз и приводят знакомых. Он зарабатывал достаточно для того, чтобы семья жила без стеснения: четырёхкомнатная квартира на третьем этаже в приличном доме с лифтом, горничная, какая приходила три раза в неделю, летний выезд в Коннектикут, дети учатся в хорошей школе. Детей было двое — мальчик Чарльз двенадцати лет, серьёзный не по возрасту, интересовавшийся механикой и читавший всё подряд про паровые двигатели, и девочка Флоренс девяти лет, рыжеватая, с веснушками и темпераментом, который Адель деликатно называла “живым”, а Реджинальд — без деликатности — “неуправляемым”. Адель Стюарт, урождённая Адель Коллинз из Филадельфии, была женщиной приятной, практичной и доброй в той мере, в какой доброта не мешала практичности. Она вела дом хорошо, участвовала в благотворительных чаепитиях, имела круг подруг — старых, надёжных, с которыми была знакома ещё по Филадельфии, и новых, нью-йоркских, с которыми объединяли дети в одной школе или живые интересы. Она любила музыку — играла на фортепьяно сама, возила детей на концерты, любила живопись, хотя и не разбиралась в ней глубоко, а просто умела получать удовольствие от красивых вещей. В её гостиной стояло фортепьяно, на котором стопками лежали ноты. Стены были увешаны картинами выполненные акварелями — пейзажи, несколько небольших натюрмортов — и один большой портрет написанный маслом на холсте: семья Стюартов, все четверо были изображены на нём. Портрет был живым — не в смысле академической точности, а в том особом смысле, когда нарисованные люди кажутся вот-вот готовыми заговорить. Реджинальд смотрел с холста с тем выражением лёгкого удивления, которое было у него всегда, когда он не думал ни о чём конкретном. Флоренс улыбалась — хитро, чуть криво. Чарльз был серьёзен. Адель — спокойна. Именно к Адели Руфь ДеВитт Бьюкейтер приехала в октябре, 1914 года. Они были знакомы со старых, филадельфийских времён — давно, с тех пор, когда обе были молодыми и Руфь ещё не успела наделать тех долгов, которые определили всю её позднейшую жизнь. Адель была тогда просто Адель Коллинз, дочь скромного аптекаря, — Руфь снисходила до дружбы