— Руфь, — сказал он, перебивая её на полуслове.
Она замолчала. Посмотрела на него.
— Сколько вы должны мне на сегодняшний день? — спросил он. — Если считать ренту, питание, прислугу, ваш гардероб, ипотеку Филадельфии и всё прочее?
Руфь сидела неподвижно.
— Кэлвин, я не думаю, что...
— Я посчитал, — сказал он. — Восемь тысяч четыреста двенадцать долларов. Приблизительно. За полтора года.
— Я... — Руфь облизнула губы. — Я не думала, что вы считаете.
— Я всегда считаю, — сказал Кэл. — Это, Руфь, единственная причина, по которой я ещё богат, а не разорён, как ваш покойный муж. — Он поднял взгляд. — Я не требую этих денег обратно. Но я хочу, чтобы вы понимали: это не благотворительность. Это инвестиция в репутацию — вашу и мою. И я хочу, чтобы эта инвестиция приносила хоть какую-то отдачу.
— Что вы имеете в виду? — спросила Руфь. Голос был тихим, но ровным.
— Стэнтон-младший, — сказал Кэл, — собирается инвестировать в облигации Пенсильвании. Я хочу быть в числе его консультантов. Вы знакомы с его матерью.
— Да.
— Устройте ужин. Здесь. В следующий четверг.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказала Руфь. — Я устрою.
— Вот и всё, о чём я прошу, — сказал Кэл. — Не много.
— Нет, — согласилась Руфь тихо. — Не много.
Ужин состоялся. Молодой Стэнтон приехал — с матерью, с женой. Руфь была безупречна: разговор за столом тёк легко и приятно, еда была отличной, вина — правильными. Кэл был внимателен, остроумен и заинтересован. В конце вечера Стэнтон сказал, что был бы рад встретиться в более деловой обстановке. Этого Кэлу хватило — пока хватило. Но только пока. Потому что за окном шёл летний дождь, а в голове у него вертелось одно и то же: два месяца прошло, а от Доббса — ни слова. Никаких известий про Розу и ожерелье. И чем хуже шли дела, тем больше сумма какую он мог бы выручить за него казалась ему всё более желанной. Это становилось навязчивой идеей, решением всех его проблем в бизнесе. Поэтому он обязательно всё вернёт. Так или иначе.
Глава 11. Как научиться жить снова
Карибское море, остров Санта-Крус.
Начало лета на острове был другим, чем любой другой период который Джек знал прежде. В Висконсине начало лета — это грязь, оттепель, запах прелых листьев из-под снега и первые, ещё несмелые цветы вдоль изгородей. Здесь лето наступало резко: солнце вставало в пять утра, резкое и белое, и к восьми уже жгло так, что песок на берегу обжигал босые подошвы. Пальмы шелестели постоянно — днём и ночью, потому что с моря всегда шёл ветер, иногда мягкий, иногда злой, иногда просто усталый, как старый рыбак, который слишком долго в пути. Джек по прежнему боялся моря. Это была правда, которую он не мог отрицать: час о стоял у кромки прибоя и чувствовал, как что-то внутри сжимается, как дыхание становится короче, как ноги хотят сделать шаг назад. Вода была здесь совсем другой — тёплой, прозрачной, бирюзовой, как небо на рисунках, каких он никогда не рисовал, потому что в Висконсине такого неба не бывало. Она не выглядела опасной. Она выглядела красиво. Но за её красотой он видел другое — чёрное, ледяное, безмолвное, — и это другое жило в нём теперь, как живёт в человеке шрам: не болит постоянно, но всегда там.