— Я всё ещё здесь, — сказала она тихо. — И мне кажется, я понимаю теперь, что значит “жить”. Она выключила лампу и легла. В темноте за окном гудел весенний ветер с Ист-Ривер. Он не был холодным. Он пах чем-то новым — чем-то, у чего ещё не было имени, но что было, несомненно, настоящим, то что должно было принести перемены.
Глава 9. Потери мистера Хокли
Нью-Йорк, апрель — декабрь 1912 года.
Пароход “Карпатия” вошёл в порт Нью-Йорка вечером восемнадцатого апреля. Кэлвин Джеймс Хокли-младший стоял на палубе первого класса и смотрел на огни города с таким выражением лица, с каким смотрят на поле битвы после того, как сражение уже проиграно: не с болью, а с тем особым, оцепеневшим спокойствием, которое приходит, когда боль ещё не добралась до сознания, но тело уже знает, что случилось что-то непоправимое. Он был жив. Это было, пожалуй, единственным бесспорным фактом из всего, что произошло за последние двое суток. Он выжил — позорно, как он сам это про себя формулировал в те редкие минуты честности, на которые был способен. Он воспользовался моментом, увидев одиноко стоящего, плачущего ребёнка, на палубе, какого родители в суматохе потеряли, а может и сознательно оставили пытаясь спастись сами, с ним забрался в шлюпку, назвавшись его отцом. Он сидел в лодке, завернувшись в чужое одеяло, спасённый им ребёнок согретый теплом взрослого, уснул у него на руках и не слышал крики бултыхающихся в ледяной воде людей— сначала громкие, потом всё тише, потом совсем никакие. Хокли не смотрел в сторону этих криков. Он смотрел вперёд, в темноту, туда, где должен был быть горизонт. Кэл умел смотреть вперёд. Это было, наверное, его главным талантом. На “Карпатии”, он тут же сплавил ребёнка какой-то женщине с напускной грустью сообщив, что у этого ребёнка на его глазах погибли родители и он теперь сирота. После этого сразу потерял интерес к нему. После всех процедур оформления ему дали каюту — небольшую, не чета тем, к которым он привык на “Титанике”, но с кроватью и умывальником. Он лёг, не раздеваясь, и проспал почти сутки. Проснулся с головной болью и сухостью во рту, умылся, велел принести виски и выпил его медленно, глядя в иллюминатор на серую воду. Роза. Он думал о ней — но не так, как думают о человеке, которого любят и потеряли. Скорее так, как думают о деле, которое пошло не так, как планировалось. Роза была частью плана. Хорошей частью — красивой, с правильным происхождением, с матерью, которую легко было удержать в узде долгами. Роза была удобна. И теперь её не было. А ещё — ожерелье. Мысль об ожерелье пришла ещё на “Карпатии”, в первые же часы, и с тех пор не уходила. Она сидела где-то за виском, тихая и острая, как заноза. “Сердце океана” — сто двеннадцать карат, безупречный глубокий синий цвет, огранка, которой не было равных. К тому же согласно его истории, этот камень принадлежал, когда-то трём королям Франции. Людовик XIV носил его как символ власти.