— Кто её сделал, — сказал Джек. — Как зовут художницу?
Абрамович смотрел на него несколько секунд.
— А почему вы спрашиваете?
— Я ищу одного человека, — сказал Джек. — Молодую женщину, рыжеволосую. Мы были знакомы два с половиной года назад. Я думал, что она погибла — оказалось, нет. Я ищу её. — Он достал рисунок. — Вот её портрет — я рисовал по памяти. Посмотрите, пожалуйста.
Абрамович взял рисунок. Долго смотрел. Лицо у старика было закрытым, ничего не выражало. Но что-то в том, как он держал рисунок, как смотрел — изменилось.
— Хороший портрет, — сказал он наконец. — Вы рисуете?
— Да.
— Это видно. — Абрамович вернул рисунок. Ещё помолчал. — Молодой человек, незадолго до вас приходил другой. Тоже спрашивал о художнице. Невзрачный такой человек, в хорошем пальто — явно нанятый кем-то, это сразу чувствуется. Он не показывал портретов — просто спрашивал, не знаю ли я молодую рыжеволосую художницу, которая могла работать под именем Роза. Я сказал, что понятия не имею.
Джек смотрел на него.
— Почему?
— Потому что человек с такими глазами ничего хорошего не ищет. — Абрамович надел очки. — А вы — другое дело. У вас её портрет, нарисованный с любовью. Это трудно подделать. — Пауза. — Её зовут Роза Доусон.
Джек стоял неподвижно.
Доусон.
Его фамилия. Она взяла его фамилию.
— Она здесь? — спросил он. Голос он держал под контролем, потому что понимал: нельзя торопиться. Нельзя напугать.
— Не сейчас. Приходит не каждый день. — Абрамович смотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, принимающих решение. — У неё была непростая жизнь, молодой человек. Свою нынешнюю жизнь она сделала сама, своими руками, из ничего. Если вы пришли с добрыми намерениями — хорошо. Если нет — я скажу вам это прямо.
— С добрыми, — сказал Джек. — Мне нужно только убедиться, что она жива и что у неё всё хорошо. Если у неё всё хорошо — я уйду. Не буду мешать.
Абрамович долго смотрел на него.
— Оставьте записку, — сказал он наконец. — Я передам.
Глава 18. Записка
Джек сидел в закусочной напротив галереи и писал записку уже четвёртый раз. Закусочная была маленькой — четыре столика, стойка, кассир с равнодушным лицом человека, видевшего за день сотни таких, как Джек. Пахло кофе и жареным луком. За окном шёл мелкий декабрьский снег — не тот красивый, пушистый, который Джек помнил по Висконсину, а нью-йоркский: сырой, почти дождь, тающий на лету, оставляющий на брусчатке грязную кашу. Первые три варианта он скомкал и убрал в карман. Первый был слишком длинным — половина листа, в котором он пытался объяснить всё сразу: как выжил, где был, что чувствовал, почему искал. Перечитал и понял — это неправильно. Слишком много для записки, и при этом — слишком мало для того, чтобы сказать главное. Второй вариант был коротким: просто имя и просьба встретиться. Слишком мало — она не поверит. Решит, что кто-то другой, что ошибка, что чья-то злая шутка. Третий вариант был где-то посередине, но он перечитал его и понял, что в нём было что-то неправильное по тону — слишком уверенное, как будто он ждал от неё чего-то конкретного. А он не ждал. Он не имел права ждать. Четвёртый вариант он писал медленно, думая над каждым словом.