— Как её звали? — спросил Джек. Сердце ударило резче, но голос он удержал ровным.

— Парень, я не могу помнить имена всех своих работниц. — сказал хозяин. — Он вернул рисунок. Она ушла от меня, сказала нашла, что-то другое. Погоди, она с одной девкой работала, они вроде даже как сдружились…итальянка… Мария кажется её звали, но она умерла недавно от дизентерии. Жаль, хорошая работница была.

— А она не говорила куда собирается уходить?

Хозяин пожал плечами.

— Не говорила. — Потом добавил, уже отворачиваясь: — Она рисовала иногда. В перерыв я замечал — доставала бумажку и карандаш. Хорошо рисовала. Я ещё сказал: зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать. — Он усмехнулся. — Она не засмеялась. Может, послушала. Это был первый настоящий след. Джек вышел из мастерской на улицу. Снег шёл мелкий, сырой, таял, не долетев до земли. Он стоял на тротуаре и думал. Роза рисовала. Ушла из мастерской и нашла “другое”. Хозяин сказал “зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать” — и она ушла. Это могло быть совпадением. Но художник знает художника, и то, как она рисовала в перерыв, на клочке бумаги — это была не случайность. Это была необходимость. Так рисуют только те, кому это нужно. Значит, следующий шаг — галереи. Лавки, где продают работы. Места, где молодой художник без имени и без репутации мог бы начать. Это была тонкая нить. Почти ничто. Но это была нить. В декабре он начал обходить галереи. Работу к тому времени нашёл получше — через Олафа, шведа с соседней улицы, с которым познакомился в очереди за горячей едой у Армии спасения в один из первых холодных дней. Олаф работал в строительной бригаде — отделочные работы на строящемся здании в Мидтауне, платили доллар семьдесят пять в день. Он взял Джека с собой. Строительство давало немного больше денег и оставляло, немного больше сил — не потому что было физически легче, а потому что было разнообразнее. Джек работал и думал, а по вечерам в воскресенье шёл по галереям. Нью-Йорк в этом смысле был разделён: дорогие галереи на Пятой авеню — для тех, кто уже имел имя. Галереи попроще — на Бауэри-стрит, в районе, который начинали называть Гринвич-Виллидж, в нескольких местах на двадцатых улицах. Вот там мог бы начинать молодой художник без имени и без денег. Он носил с собой рисунок Розы и показывал везде. Спрашивал — не видели ли молодую рыжеволосую женщину, которая могла приносить работы на продажу. Описывал: лет двадцать — двадцать два по состоянию на двенадцатый год, значит сейчас двадцать четыре — двадцать пять, говорит правильным английским, рисует акварелью и карандашом. Большинство галеристов смотрели равнодушно. Несколько спрашивали: зачем ищешь? Он объяснял — старый знакомый, думал, что погибла, оказалось жива. Прошло три воскресенья без результата. На четвёртое он оказался в Бауэри — на той его части, где галереи шли несколько подряд. Одна была закрыта. Другая — с хозяином, который смотрел так, будто каждый посетитель заранее подозревался в попытке