— Это тот самый, — сказал он дрогнувшим голосом. — Тот, на котором я был.
— Ты уверен в этом? — переспросил Карлос.
— Да. — Джек опустился на скамью. — Он ударился об айсберг. В середине апреля.
— То есть получается ты сумел, каким-то неведомым способом преодолеть практически 1,400 миль и попал сюда? Как это возможно?
— Я не знаю, — пожал плечами Джек.— Но ты сам видел обморожения на моей коже, так что я ничего не придумал.
— Ты не просто выживший, — сказал Карлос. — Ты тот, кого море отдало. Это разные вещи.
Джек пробежал глазами статью. Список спасённых был на пятой странице, мелким шрифтом. Он водил пальцем по строчкам, и сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит. Пассажиры первого класса. Пассажиры второго класса. Пассажиры третьего класса. Женщины и дети в первую очередь. Он искал её имя. Роза Дьюитт Бьюкейтер…Но газета была старой, трёхмесячной давности, и списки были неполными. Вместо имён — только цифры: столько-то спасено, столько-то погибло, многие не опознаны. Розы в списке не было. Или была, но он пропустил. Или её не внесли. Или она не выжила.
— Я не знаю, — сказал он, откладывая газету. — Я не знаю, жива она или нет.
— Тогда верь, — повторил Карлос. — Верь в то, что она жива. Другого у тебя всё равно нет.
Джек вышел из хижины. Море было спокойным, золотым в лучах заходящего солнца. Он смотрел на него и думал о том, что где-то там, за горизонтом, есть Нью-Йорк. И в Нью-Йорке, возможно, есть она. Он не знал, как её найти. У него не было денег, не было документов, не было даже направления, где её искать. Он заставил себя успокоиться. Сначала — полностью поправиться. Потом — заработать на билет. Потом — отправиться на поиски. А до тех пор — жить. Как учила его Элена. Один день за раз. Он повернулся и пошёл в хижину, где на стене висело нарисованное углём лицо женщины, которую он любил. И которую, быть может, больше никогда не увидит.
Глава 7. Цена свободы
Октябрь 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд холодным, сырым и беспощадным. Роза Доусон просыпалась теперь раньше, чем год назад. Не в пять тридцать, а в пять — потому что нужно было поймать свет, тот самый особый утренний свет, который она научилась ловить и беречь, как художник бережёт последний тюбик хорошей краски, приходил именно в этот час. Он вливался в её комнату сквозь грязноватое стекло — рассеянный, серебристо-розовый, какой бывает только в начале октября, когда небо ещё не решило, быть ли ему ясным или затянуться тучами. Именно в этом свете её акварели выходили лучше всего. Тени ложились мягко, контуры не резали глаз, а сами цвета — и без того не богатые, потому что краски она покупала самые дешёвые, в крошечном магазинчике на Канал-стрит, хозяин которого был добр и иногда давал ей в долг, — казались глубже и насыщеннее. Она вставала, нкидывала на плечи шерстяную шаль — ту самую, что подарила ей миссис Левин на прошлое Рождество, — и садилась к столу. Стол был маленьким, колченогим, накрытым куском старой клеёнки. На нём умещалось всё её хозяйство: жестяная кружка с кистями, три блюдечка, которые служили палитрой, стакан с водой, который приходилось менять по три раза за утро, и стопка бумаги. Бумага была разной — иногда нормальная акварельная, купленная на сэкономленные деньги, иногда просто плотная упаковочная, которую она выпрашивала у бакалейщика на углу. Разница была видна, конечно. На упаковочной бумаге краска растекалась иначе, хуже слушалась, норовила уйти в стороны. Но Роза научилась работать с этим — подстраиваться, находить в недостатке своё. Иногда упаковочная бумага давала такие случайные разводы, такие неожиданные переходы, которых она никогда не добилась бы намеренно. Она называла это про себя “счастливыми ошибками”. Рисовала она быстро, пока свет держался. Потом — завтрак. Овсянка на воде, стакан чая. Иногда, если повезло на рынке накануне, — хлеб с маслом. Это была роскошь, которую она позволяла себе не чаще двух раз в неделю. Потом — дела. Дела у Розы Доусон теперь были другими, чем год назад, и это было одновременно поводом для гордости и источником постоянной, тихой, зудящей тревоги. Она больше не работала в швейной мастерской. После того как мистер Абрамович взял её рисунки в галерею и несколько из них действительно продались, она решилась на шаг, который по меркам Нижнего Ист-Сайда граничил с безрассудством: уволилась и перешла на вольные хлеба. “Вольные хлеба” — это, конечно, было громко сказано. Скорее — вольный голод с редкими просветами. Но Роза держалась за этот выбор обеими руками, потому что впервые в жизни, настоящей жизни — не той, прежней, где всё было расписано заранее, — она делала то, что хотела. Схема её существования к осени тринадцатого года устоялась и выглядела следующим образом: утром — рисунки ( она рисовала от рассвета до восьми, иногда до девяти, пока свет позволял), потом — поход к Абрамовичу. Галерея располагалась примерно в полутора милях от её тенемента. Роза ходила пешком — экономила. Галерея занимала первый этаж старого здания, бывшую аптеку, и сохранила что-то от своего прошлого назначения: длинный прилавок вдоль одной стены, узкие высокие окна, запах старого дерева и льняного масла. Абрамович развесил работы так, как умел только он: не по школам и стилям, а по какому-то своему, одному ему понятному принципу — “по настроению”, как он сам говорил. Портрет чопорной старухи висел рядом с акварелью, изображавшей уличного фокусника. Пейзаж ночного порта соседствовал с детским рисунком, который он купил у какого-то мальчишки за пять центов. Роза поначалу думала, что это хаос. Потом поняла, что это — система. Люди останавливались перед такими странными соседствами, начинали разглядывать, задерживались дольше, чем планировали, и — иногда — покупали. В галерее висело сейчас пять её работ.