— Рыжая? — переспрашивал кто-то. — Тут рыжих было много. Ирландские девки сплошь рыжие.

— Молодая, красивая, говорила правильным английским, — уточнял Джек.

— Не помню. Извини.

Иногда — полное равнодушие. Иногда — вежливый интерес без результата. Иногда — лёгкая подозрительность: кто ты такой и почему ищешь девушку?

— Старый знакомый, — объяснял он. — Думал, что она погибла. Хочу убедиться.

Это объяснение принималось — без особого доверия, но и без враждебности. Нижний Ист-Сайд был местом, где у каждого были свои истории, и чужие не осуждали. Первые две недели не дали ничего. Потом он начал обходить мастерские. Мысль пришла не сразу — он думал о том, где молодая женщина без денег и без профессии могла бы найти работу. Вариантов было немного: прислуга в богатых домах, но это требовало рекомендаций. Работница в швейных мастерских — здесь рекомендаций не требовали, брали тех, кто приходил. Швейных мастерских на Нижнем Ист-Сайде было много — десятки, в подвалах и на первых этажах тенементов, с грохотом машинок “Зингер”, слышным прямо с улицы. Он заходил и спрашивал у хозяев — не работала ли у них молодая рыжеволосая женщина, примерно в двенадцатом — тринадцатом году, говорившая правильным английским. Большинство хозяев смотрели на него с лёгким раздражением. Некоторые отвечали коротко: “Не помню, девок много было”. Некоторые просили уйти. Но на четвёртой неделе — в конце ноября, в тот день, когда с реки пошёл первый мокрый снег — один хозяин вспомнил. Это был небольшой человек лет пятидесяти, еврей, с фамилией, которую Джек с трудом выговорил, — хозяин мастерской на Брум-стрит. Он взял рисунок, посмотрел, прищурился.

— Рыжая, говоришь... — Он помолчал. — Была одна. Года полтора работала, может, чуть меньше. Выговор у неё был странный — не как у здешних, слишком правильный. Шить сначала совсем не умела — с иголкой работала, как первый раз в жизни. Но потом научилась. Хорошая была работница — без жалоб, без опозданий.