Джек решил не бить ноги, сел в трамвай, заплатил пять центов и всю дорогу крутил головой глядя в окно на мелькающие дома и улицы. Нижний Ист-Сайд встретил его так, как такие места встречают всегда — без церемоний. Шумно, тесно, пёстро. Узкие улицы между высокими кирпичными тенементами, верёвки с бельём между окнами, запах еды и дыма, голоса на десятке языков. Люди здесь двигались быстро, никто ни на кого не смотрел. Объявлений о сдаче жилья было много — написанные от руки, прибитые к дверным косякам, к столбам, к стенам. Джек читал их на ходу. Первое жильё, куда он постучал, оказалось занятым — сдавалась комната на двоих, а он хотел один. Второе — хозяйка, пожилая еврейка, смотрела на него с таким подозрением, что он ушёл сам, не дожидаясь отказа. На третьей попытке — дом на Орчард-стрит, пять этажей, красный кирпич, лестница, пахнущая капустой и керосином — открыла дверь женщина лет сорока пяти, полная, в переднике, с тем лицом, которое бывает у людей, перевидавших на своём веку столько постояльцев, что ни один уже не вызывает ни особого интереса, ни особой настороженности.

— Комната? — спросила она, оглядывая его.

— Да. Один. Без семьи.

— Два доллара, пятьдесят центов в неделю, — сказала она. — Холодная вода в коридоре, горячей нет. Туалет во дворе. Шуметь после десяти — штраф. Гостей не водить. Оплата сразу за неделю вперёд. Два доллара, пятьдесят центов в неделю — в 1914 году было стандартной ценой для одиночной комнаты в тенементе без особых удобств. Дешевле были только ночлежки — там можно было найти кровать за пятнадцать-двадцать центов в сутки, но это означало спать в комнате с десятком незнакомых людей, без замка на двери и без какой-либо возможности хранить вещи. Для человека, у которого были рисунки, которые нужно было беречь, такой вариант не годился. Он отдал деньги и получил ключ. Комната была на четвёртом этаже — небольшая, с кроватью, колченогим стулом и столом, с окном, выходившим во двор-колодец. Штукатурка в трещинах, пол скрипел в двух местах. Из-за стены слышался шум работы швейной машинки— ровный, монотонный. Снизу — чьи-то голоса. Джек поставил узел на кровать, сел на стул и посмотрел в окно. Двор был тёмным — кирпичные стены со всех сторон, верёвки с мокрым бельём, деревянная будка в углу, кот на подоконнике напротив. Он достал из узла свёрток с рисунками. Развернул парусину. Семь портретов Розы — чёрный уголь на сером картоне, акварель на обёрточной бумаге, один простым карандашом. Разложил их на столе. Смотрел. Прислонил один портрет — акварельный, где она смотрела чуть в сторону, как будто на что-то, чего ему не видно — к стене. Лёг на кровать не раздеваясь. За стеной продолжала стрекотать машинка. Он лежал, смотрел в потолок, и думал о Розе пытаясь выстроить в голове хоть, какой-то план своих поисков, вспоминая, что он знал о ней, и попробовать представить, где она могла быть сейчас. Но чем дольше он думал, тем больше вариантов появлялось, и ни один из них не был ни хорошим, ни плохим — просто возможным. Она могла не выжить. Он видел, в каком она была состоянии, когда сам плавал в ледяной воде, рядом с дверью на какой она лежала. Может быть, её не спасли. Она могла свалиться с доски,когда он уже был без сознания и замёрзнуть, как и тысячи других людей. Она могла выжить и вернуться к Кэлу. Эта мысль была, пожалуй, самой тяжёлой из всех. Он знал, — понимал своим практическим умом человека, выросшего без денег и без иллюзий на этот счёт, — что для молодой женщины без средств, без профессии, без поддержки оказаться одной в большом городе было страшно. Страшно по-настоящему, не в метафорическом смысле. Может быть, она справилась с первым ужасом, вышла на берег, огляделась