— Dio mio, — сказал кто-то рядом — итальянец, молодой, с узлом на плече, который он держал так, будто в узле было всё самое важное в мире. — Это что, всё один город?

— Это Манхэттен, — сказал Джек машинально. — Один остров.

— Один остров, — повторил итальянец. И замолчал. Джек тоже молчал. Смотрел на небоскрёбы и думал о том, что Роза сейчас — если она вообще здесь, если она вообще жива — была где-то в этой массе зданий, улиц, кварталов, дворов, комнат. Одна из пяти миллионов. Маленькая точка в огромной, равнодушной карте. И у него не было ничего. Ни адреса, ни представления о том, где она могла осесть, ни денег, ни связей. Он стоял у борта, смотрел на город, и впервые с того момента, как принял решение ехать — твёрдо, на острове, глядя на горизонт, — усомнился в этом решении. Не в том смысле, что пожалел. А в том смысле, что понял его настоящую цену. Но альтернативы не было. Потому что он дал себе слово — не ей, себе, — что убедится. Просто убедится, что она жива и что у неё всё хорошо. И если у неё всё хорошо без него — что ж он уйдёт тихо и займётся тем, что умел лучше всего: рисовать, бродить, жить тем, что под рукой. Пароход причалил в девять утра. Иммиграционный контроль занял больше часа. У него не было с собой никаких документов — совсем. Паспорт, если он когда-то и был, ушёл на дно вместе с “Титаником” Американское гражданство у него было по рождению — он родился в Висконсине, это была неоспоримая правда, — но доказать это здесь и сейчас он не мог ничем, кроме собственного слова. Офицер за столом был немолодым, с усами и видом человека, который слышал достаточно историй, чтобы не удивляться новым.