— Вы поживёте у меня, — сказал он в экипаже. — Пока всё не уляжется. Вам не следует быть одной сейчас.

Руфь прижала к глазам платок.

— Вы очень добры, Кэлвин. Роза была бы рада знать, что вы...

— Не нужно, — перебил он — мягко, но твёрдо. — Не сейчас.

Руфь замолчала. Она умела молчать, когда нужно. Дом Кэла в Нью-Йорке стоял на Пятьдесят восьмой улице — пятиэтажный особняк постройки восьмидесятых, девятнадцатого века, с портиком и чугунными воротами, купленный ещё его отцом и переделанный им самим под собственный вкус: тёмное дерево, тяжёлые шторы, картины с охотничьими сценами и морскими видами. Прислуга — дворецкий Харрисон, повариха миссис Флетчер, горничная Нелли и двое слуг — были подобраны отцом ещё в одна тысяча восемьсот девяносто пятом году и с тех пор почти не менялись: Кэл не любил перемен в том, что работало исправно. Руфь заняла гостевую комнату на втором этаже — просторную, с видом на сад. Она распаковала вещи, повесила в гардероб свои чёрные платья и в первый же вечер спустилась к ужину с таким видом, словно прожила в этом доме всю жизнь. Кэл наблюдал за ней из-за стола и думал, что у неё замечательная способность обустраиваться в чужом пространстве, не оставляя ощущения вторжения. За ужином говорили немного. Кэл пил больше, чем ел.

— Вы должны отдохнуть, — сказала Руфь, глядя на него с тем выражением заботы, которое у неё никогда не было вполне искренним, но всегда было совершенным по форме. — Вы пережили страшное.

— Я в порядке, — сказал Кэл.

— Конечно. — Руфь промокнула губы салфеткой. — Завтра приедет преподобный Уоллес. Он хотел бы поговорить с вами о... о небольшой службе. В память о Розе. Я думаю, это было бы правильно.

— Устройте всё сами. Я доверяю вашему вкусу.

Руфь кивнула. Служба состоялась в следующую пятницу — небольшая, в приходской церкви. Пришло человек тридцать — знакомые семьи, несколько деловых партнёров Кэла, пара подруг Руфи. Говорили о Розе как о девушке доброй и красивой, обещавшей стать украшением общества. Кэл стоял в первом ряду с правильным выражением лица и думал о сталелитейном заводе в Питтсбурге, который нужно было проверить к концу месяца. Кэлвин Джеймс Хокли-младший был богат так, как бывают богаты люди, получившие деньги по наследству и сумевшие не только сохранить, но и приумножить их. Его отец, Кэлвин Хокли-старший, начал со сталелитейного производства в Пенсильвании — вовремя, удачно, в тот момент, когда страна строила железные дороги и стране была нужна сталь. К 1880 году у него было три завода, пакет акций в двух железнодорожных компаниях и особняк на Риттенхаус-сквер в Филадельфии. Кэл унаследовал всё это в двадцать три года, когда отец умер от инфаркта прямо за переговорным столом. Унаследовал и не растерял. Более того — расширил. К тридцати пяти, к моменту, когда он взошёл на борт “Титаника”, в его портфеле были: три сталелитейных завода в Пенсильвании и Огайо, пакет акций в “Пенсильвания Рейлроуд”, доля в двух угольных шахтах в Западной Вирджинии, несколько доходных домов в Нью-Йорке и Филадельфии, и контрольный пакет в небольшой страховой компании. Годовой доход с этого всего составлял около четырёхсот тысяч долларов — сумму, позволявшую жить так, как Кэл привык, и ещё откладывать. Он был умным деловым человеком. Не блестящим — блеска в нём не было никакого, — но основательным, терпеливым и жёстким там, где требовалась жёсткость. Он платил адвокатам, которые находили лазейки, и менеджерам, которые умели выжимать из рабочих максимум при минимуме затрат. Он не любил риск, но умел его просчитывать. И до весны двенадцатого года у него не было оснований считать, что что-то может пойти не так. Апрель 1912 года дал ему первые основания, когда он едва не погиб. Второе — показавшееся тогда самым незначительным — пришло в мае. Управляющий питтсбургского завода прислал телеграмму: рабочие требуют повышения зарплаты и сокращения рабочего дня с двенадцати часов до десяти. Кэл отправил телеграмму в ответ: “Отказать!” Рабочие объявили стачку. Стачка длилась три недели. Кэл приехал лично, посмотрел на закрытые ворота завода и на хмурые лица рабочих за ними — молодых и старых, с въевшейся сажей на руках, — и не почувствовал ничего, кроме раздражения. Он нашёл людей— так называемых штрейкбрехеров,