Руфь чуть выпрямилась.

— Я... не знала об этом. Адвокат не сообщил мне...

— Адвокат сообщил мне, — перебил Кэл. — Потому что именно я плачу. Как плачу за ваше проживание здесь, за ваших гостей по вторникам и за шляпу, которую вы купили на прошлой неделе у мадам Дюбуа.

Щёки Руфи порозовели. Это было редким явлением — она умела держать лицо.

— Кэлвин, я понимаю, что ситуация...

— Вы не понимаете ситуацию, — сказал он ровно. — Вы никогда не понимали ситуацию. Именно поэтому ваш муж оставил вас с тремя заложенными домами и долгами перед пятью кредиторами.

Долгая тишина. Руфь смотрела на него — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда правда, о которой они давно знали, произносится вслух впервые. Не шок. Что-то более сложное и более тихое.

— Прошу прощения, — сказал Кэл после паузы. Не потому что сожалел — потому что этого требовали приличия. — Я устал. Дела идут плохо.

— Я понимаю, — сказала Руфь. Голос вышел ровным, но Кэл заметил, что рука, державшая чашку, чуть дрожала. — И я ценю всё, что вы делаете. Роза была бы...

— Не нужно про Розу, — перебил он снова — резче, чем в прошлый раз. —Пожалуйста.

Руфь замолчала. Допила чай, аккуратно поставила чашку и встала.

— Я закажу экипаж на среду, — сказала она. — В Филадельфию. Ненадолго.

— Хорошо.

Она вышла. Кэл смотрел ей вслед и думал — не о ней. Он думал об ожерелье.

Мысль о “Сердце океана” возвращалась к нему всё чаще — и всё настойчивее.

Поначалу это было просто сожаление. Финансовое, конкретное: стоимость этого ожерелья сейчас может составлять порядка 200-300 тысяч долларов, а если добавить к нему историю его происхождения, да плюс чудесное спасение с “Титаника" — катастрофа которого уже стала сенсацией мирового масштаба… стоимость ожерелья могла бы вырасти теперь до пятиста тысяч долларов…—это была бы хорошая финансовая подушка именно сейчас, когда деньги были нужны. Он думал об этом так же, как думал о любой другой потере: с досадой и желанием внести в список уроков на будущее. "Не класть ценные вещи в карманы людей, которые могут утонуть”. Цинично — но Кэл умел быть циничным по отношению к себе не меньше, чем к другим. Но потом — где-то к весне 1913 года — эта мысль начала принимать другой характер. Он вспоминал тот день на пирсе. Как искал её в толпе. Как кричал её имя. Как они с Руфью ждали — долго, пока " Карпатия” стояла у пирса и с неё сходили спасённые. Роза в списках не числилась. Ни среди спасённых, ни среди официально подтверждённых погибших — просто “пропавшая без вести”. Пропавшая без вести. Не “погибшая”. “Пропавшая”. Кэл знал разницу между этими словами. Он был деловым человеком, и в деловом мире эта разница имела значение. " Погибшая” — это закрытый счёт. “Пропавшая без вести” — это счёт незакрытый, из которого теоретически могут быть последствия. Он начал думать об этом — сначала мельком, потом всё сосредоточеннее — поздними вечерами, когда в доме стихало и он сидел один в библиотеке с бокалом виски. Роза была молодой, сильной женщиной. Она умела плавать — он помнил, она говорила об этом однажды, без особого значения. На "Карпатии” было много спасённых из третьего класса, которых не включили в первоначальные списки. Неразбериха была полной. Он сам видел это на пирсе. А если она выжила? Мысль пришла и не ушла. Если она выжила — и не объявилась — значит, она не хотела объявляться. Значит, она скрылась намеренно. Это было бы вполне в её духе — та поздняя Роза, которую он знал последние дни на "Титанике”, с этим художником-оборванцем, с этим новым взглядом, который ему не нравился. Она была способна на это. Он это понимал. И если она была жива — значит, ожерелье было скорее всего при ней. Кэл выпил свой бокал и долго сидел неподвижно, думая об этом. Потом позвал Харрисона.