— Если продать угольный пакет сейчас — это закроет требование банка и даст небольшой запас ликвидности. Но это пятая часть регулярного дохода.

— Я знаю, — сказал Кэл.

— Если не продавать — нужно найти другое обеспечение. Один из нью-йоркских домов, например.

— Нет, я не готов…

— Тогда уголь.

Кэл молчал.

— Или, — добавил Карр, помолчав, — если бы удалось найти значительный ликвидный актив другим путём... — Он замолчал, поняв, что зашёл не туда.

— Ожерелье, — мрачно произнёс Кэл.

— Я не имел в виду...

— Не юли, Карр — Кэл встал и подошёл к окну. — Ты всё правильно понимаешь. Если бы то самое ожерелье, какое я имел глупость подарить своей будущей жене, было у меня здесь. Сейчас. Все вопросы закрылись бы сами собой. Сейчас этот бриллиант стоит по меньшей мере двести- триста тысяч долларов. А из-за поднятой шумихи газетчикам по поводу гибели “Титаника" — теперь все вещи спасённые с него становятся в несколько раз дороже, это значит ожерелье могло потянуть бы сейчас и на бо́льшую сумму…Банки стояли у меня в очереди умоляя положить его под проценты к ним и готовы были бы мне дать любой кредит. Поэтому, если Роза всё таки жива и камень при ней,— это решило проблему с банком и дало бы время на реструктуризацию. — Пауза. — Она не имеет на него никаких прав. Мы не были женаты. Это моя собственность. Я имею право требовать возврата ожерелья.

— Юридически — да, — осторожно сказал Карр. — Но чтобы требовать возврата, нужно сначала найти человека.

— Доббс работает.

— Понимаю. — Карр убрал бумаги. — Я сделаю запрос на реструктуризацию в банке. Попробуем выиграть время.

— Делайте.

Ужин в тот вечер был молчаливым.

Руфь давно научилась читать настроение Кэла по тому, как он садился за стол: если прямо — можно говорить. Если ссутулившись, держа бокал ещё до того, как подали первое, — лучше молчать. Сегодня был второй случай. Но Руфь, в отличие от прислуги, молчать умела лишь до определённого предела. Она слышала разговор — не намеренно, дверь библиотеки была приоткрыта, и несколько фраз долетело до гостиной, где она сидела с шитьём. Она не слышала всего, но “Доббс”, “ожерелье” и “она жива”— сложились в её голове словно мозаика с той скоростью и точностью, на которую способен ум человека, давно ищущего подобные знаки. Роза могла быть жива! Эта мысль — которую Руфь давно, тайно, никому не признаваясь, держала в себе, как держат раскалённый уголь в сложенных ладонях, — вдруг получила форму и вес. Кэл нанял детектива. Это означало, что он тоже думал об этом. Что он не был уверен в её гибели. Руфь отложила шитьё, сложила руки на коленях и некоторое время сидела совершенно неподвижно, думая. Если Роза жива, если её найдут — и если брак всё-таки состоится — то всё, что было разрушено ночью с четырнадцатого на пятнадцатое апреля 1912 года, можно будет восстановить. Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы снова жить так, как она привыкла жить, — в тепле, в достатке, с положением в обществе, которое давала фамилия богатого зятя. За ужином она выждала, пока Харрисон подал второе, выйдет из комнаты, и как бы между прочим произнесла: