— Она боялась, что её найдут, — сказал Кэл задумчиво. Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Вероятно. — Доббс убрал листы в папку. — Я также опрашивал хозяев жилья в районе Нижнего Ист-Сайда — там, где традиционно селились люди без денег и документов. Там очень высокая текучесть жильцов, многие не помнят конкретных лиц за давностью. Но я нашёл двух хозяек, которые сдавали одиночкам — молодым женщинам. Одна описала женщину с рыжими волосами — говорит, жила почти два года и буквально перед моим визитом съехала, не оставив адреса. Другая не помнит.

— И что кроме хозяйки никто не знал о ней? За два года можно было обзавестись друзьями, знакомыми…выйти замуж наконец. Вы опросили людей живущих там, наверняка они знают больше чем эта хозяйка?!

— Конечно сэр, — спокойно ответил Доббс. — Но, видите ли…вы мало знакомы с районами по типу Нижний Ист-Сайд— там своя атмосфера жизни и свои неписаные правила. Живущие там не любят иметь дело с полицией или ищейками вроде меня,— поэтому даже за щедрое вознаграждение никто из них ничего не расскажет о соседе, которого люто ненавидит и пять минут назад готов был прирезать .— Он смотрел на Кэла слегка насмешливым взглядом. — Господин Хокли, я хочу сказать вам прямо: то, что я делаю, — это достаточно медленная и кропотливая работа. Найти человека только по одному внешнему описанию и имени в Нью-Йорке, всё равно, что суметь найти иголку в стогу сена. Вот если бы у меня была её фотография...

— Фотографии нет.

— Я знаю. Тогда мне нужен кто-то, кто её знал в лицо и может ходить по районам и опрашивать людей. Один человек — я сам — это медленно. Если вы готовы увеличить бюджет...

— Сколько? — перебил Кэл.

Доббс назвал сумму. Кэл смотрел на него несколько секунд.

— Продолжайте работу, — сказал он. — В том же объёме. Бюджет пока не увеличиваю.

Доббс кивнул — без обиды, профессионально.

— Ещё одно, — добавил Кэл. — Благотворительные организации помогали выжившим, пока те не устроятся. Они могли направлять людей на работу — в мастерские, прислугой, на фабрики. Проверьте их рекомендательные записи за апрель-май двенадцатого года.

— Я проверял, — сказал Доббс. — Большинство организаций записи не вели или вели небрежно. Но я могу попробовать ещё раз — более систематично. — Он встал, взял шляпу. — Я пришлю отчёт через две недели.

— Через две недели, — повторил Кэл.

Доббс ушёл. Кэл оставался в кресле ещё несколько минут, глядя на погасший камин. Потом позвал Карра. Последние месяцы 1914 года, дела в бизнесе шли плохо. Это была уже не то “плохо”, которым можно было назвать просто неудачным кварталом. Это было системное, медленное, неостановимое ухудшение, которое Кэл видел в цифрах каждую неделю и которое не поддавалось ни одному из тех инструментов, которые он привык применять. Сталелитейная отрасль переживала трансформацию. Старые контракты заканчивались, новые давались с трудом — конкуренты на Среднем Западе работали с более низкой себестоимостью благодаря новым технологиям, которые Кэл всё откладывал внедрять, считая расходы преждевременными. Теперь выяснялось, что преждевременными они не были. Железные дороги — его традиционные покупатели — сокращали закупки рельсов: основная сеть была проложена, новые линии строились медленнее. Угольные шахты приносили меньше, чем прежде: цена угля упала, а профсоюзные требования выросли. Банк “Моргана” прислал уведомление об очередном пересмотре условий. На этот раз это была — не просьба, а требование: дополнительное обеспечение по займу или досрочное погашение части долга. Карр сидел напротив и говорил тихо, без драматизма — он умел доносить плохие новости спокойно, что само по себе было ценным качеством: